See What's On The Inside
Я старалась думать о доме Дианы, но с таким месивом в голове надеяться на точное перемещение не стоит. Меня выбрасывает на узкую дорогу. Колени подгибаются, и я обрушиваюсь в грязь от прошедшего дождя. Над головой сплетаются зеленые кроны деревьев.
Тошнота достигает пика. Меня трясет и все-таки выворачивает под ближайший колючий куст. Перестав бороться с рвотными приступами и очистив желудок, я обессиленно вытираю рот рукавом и рывком соскребаю себя с размокшей дороги.
До дома Дианы всего один поворот. Могло быть намного хуже. Я бы не удивилась, если бы меня выбросило где-нибудь возле Организации, потому что все мысли крутятся вокруг Матвея, а это место ассоциируется с ним слишком плотно.
Я концентрируюсь на прикосновении прохладного ветра к лицу, стараюсь считать шаги и упрямо повторяю про себя, куда нужно идти. Лишь бы не думать о том, что Матвея рядом нет. Он действительно остался там. В этот раз навсегда.
Губы дрожат, но я поджимаю их. Пять шагов. Десять. Тринадцать. Еще немного. Передо мной вырастает кованый черный забор, обвитый плющом. Острые шпили проглядывают из-за зелени. За воротами журчит фонтан.
На первый взгляд все так мирно и спокойно, что кажется — я сейчас пройду внутрь, меня встретит Антон и проводит к Диане. Она будет сидеть за столом в своем кабинете и предложит мне печенье с шоколадом.
Я знаю, что такого точно не произойдет, но понятия не имею, что меня ждет за воротами. Слишком тихо. Слишком спокойно. Это не просто подозрительно. Это жутко, и я упрямо отмахиваюсь от мыслей о мертвой тишине.
Рука почти толкает калитку, но я замираю, озаренная быстрой мыслью. Секундная паника облизывает затылок, но я завожу руку за спину и, когда пальцы ухватываются за кожаный переплет, облегченно выдыхаю.
Книга на месте. Она все еще со мной. И лучше не тащить такой важный артефакт туда, где меня ждет неизвестность.
Мыслей получше все равно не появляется, и я нахожу увесистый валун, опуская Книгу под него. Магия потрескивает на кончиках пальцев, и я трачу последние крохи на простенькие маскирующие чары. Едва ли помогут, если кто-то станет умышленно искать, но от случайностей защитят.
Во мне не остается сил бояться. Я толкаю калитку и прохожу в сад. Мощеную дорожку с двух сторон обнимают пышные разросшиеся кусты жимолости. Фонтан действительно работает и стоит на том же месте, но на серой каменной поверхности алеют кровавые разводы.
Желудок скручивает. Руки немеют, и, миновав фонтан, я задыхаюсь ужасом. Взгляд цепляется за раскинувшиеся тела. Господин Левин, Варвара, Гер, пара ребят, с которыми мы не успели толком познакомиться, но вместе ходили на занятия Вознесса.
Виски стискивает кольцо боли. Когда возвращаешься в место, обещающее безопасность и спасение, не ожидаешь попасть на усеянное телами поле боя.
Морозная лапа сжимается на шее, и я хрипло выдыхаю, упрямо шагая вперед. Руки дрожат, но я стискиваю кулаки. Мы знали, что без жертв не обойдется. Мне просто нужно войти внутрь и увидеть, что многие живы. Что живы Берт с Эриком.
У массивной темной двери я сдавленно выдыхаю, пока по сознанию разливается писк. Возле кованой скамейки с деревянными перекладинами лежит тело госпожи Брик. Ее зализанный пучок растрепался, а строгий требовательный взгляд устремился вперед, застыв.
Ужас накатывает волнами, сплетаясь с тошнотой и мелкой дрожью. В голове пустеет. Единственное, чего мне хочется, — развернуться и бежать отсюда. Спрятаться в лесу, забиться под широкое влажное дерево, свернуться на хвойном покрывале и рыдать, захлебываясь слезами, но я не позволяю.
Я переживу это позже. Осмыслю потом. И вина доберется до меня после того, как мы закончим. Я сама шагну в ее мертвенно холодные объятия и даже не буду сопротивляться.
Дверь поддается легко и открывается с легким скрипом. Звук оказывается таким ярким в полной тишине, что у меня сводит пальцы. Шагнув в полумрак холла, я зажимаю рот ладонью и прикрываю глаза. Серия медленных вдохов и выдохов не помогает прийти в себя, а густой металлических запах крови заполняет легкие.
Не хочу открывать глаза. Не хочу никуда идти. Хочу исчезнуть из этого места и никогда не видеть все, что успела увидеть.
Истерика подкрадывается, наседая сильнее с каждой секундой. Я сомневаюсь, что смогу ей сопротивляться. Открыв глаза, я смотрю строго перед собой и ничего не вижу. Не хочу узнавать тела на полу. Их столько, что хочется лечь рядом и плакать, пока тьма меня не поглотит.
Меня пошатывает. Я почти исполняю свое глупое желание, когда с улицы разносится голос, от которого воздух мгновенно холодеет:
— Теодора, давай же, иди к нам.
Библиотекарь. Очевидно, она прорвалась в зал с книгами жизни, как только я исчезла. Ей наверняка было куда проще переместиться в правильное место, а не заплутать по дороге.
— Ну же, мы все ждем только тебя.
Мышцы выкручивает. Ноги становятся ватными и отказываются слушаться. Голос раздается из заднего дворика. Я не хочу туда идти, но в голове вспыхивает острая мысль.
Она говорит: «Мы все». Берт может быть там. Эрик может быть там. Нет, они обязаны быть там, потому что иначе они где-то среди искалеченных окровавленных тел. Они на заднем дворе, как и многие книгоходцы. Я должна туда выйти.
Я не смотрю по сторонам и не думаю о том, что ждет меня по ту сторону дома тети. Иду словно в густом тумане, каждый шаг приходится преодолевать жутким усилием, ноги сопротивляются и пытаются удержать меня на месте, но меня тянет к двери. Она вырастает слишком внезапно. Деревянная, с цветным мудреным витражом. Я не готова. Просто не могу ее толкнуть, но дверь открывается сама, и я шагаю на веранду.
Руки тут же опускаются. Меня обдает потоком отчаяния и бессилия. Губы размыкаются, выпуская обреченный выдох. Вот и все. Мы не просто в полном дерьме. Мы проиграли. Потому что я не смогла понять, что делать с чертовой Книгой.
— Тея, беги! — вскрик Эрика разлетается по идеальной тишине и тут же затухает.
Я его прекрасно слышу, но никуда не бегу. Мне некуда бежать. Все, что имеет значение, все, за что стоит бороться, ради чего был бы смысл бежать, прямо здесь. И я вот-вот это потеряю. Мы все готовимся потерять единственное, что имеет для нас значение.
Возле Эрика стоит Диана, удерживая его на месте с заведенными за спиной руками, и я бы оценила эту иронию в другой ситуации, но сейчас во мне не остается сил смеяться над шутками судьбы. Я молча наблюдаю, как Диана с отчужденным выражением на лице сгибает палец, и Эрик обрушивается на колени. Поляну заливает хруст, и Эрик сплевывает кровь на яркую сочную траву под ногами, но сказать больше ничего не может.
Я не пытаюсь броситься к нему. Вся поляна заполнена библиотекарями, которые держат книгоходцев, омрачая редкие места моей детской радости. Берта держит высокая вытянутая библиотекарь рядом с каменной круглой беседкой, где я любила читать. Группа детей, совсем еще маленьких, толпится возле качели, обвитой лозой плюща. Чтобы их сдерживать хватает одного низкого старичка. Кит с окровавленным лицом, Юрий, все, кого я знаю и кого только видела пару раз, они все здесь. Госпожа Русак смотрит на меня так спокойно, словно возле нее не стоит огромный широкоплечий мужчина, мешая шевельнуться. Словно так и надо. Как будто это в порядке вещей.
Я смотрю на все это, и ощущения становятся острыми и яркими, все чувства обостряются, слетает пелена, показывавшая мир только отчасти. Я чувствую засохшую кровь Матвея на ладонях, липкую земляную грязь на коленях, сползающую к голеням. Слышу, как легкий ветерок колышет широкие кроны вишневых деревьев. Как тяжело и сбивчиво дышат книгоходцы. Я словно впервые вижу мир по-настоящему, и едва ли это хороший знак.
— У нас мало времени, Теодора, — покачивая головой, заявляет Библиотекарь, выходя вперед. Она не пытается на меня напасть. Останавливается перед верандой и, не размениваясь на вежливости, просто заявляет. — Они выживут, если ты выполнишь одну мою просьбу.
Как же. Я не сомневаюсь, что она лжет, но у меня нет выбора, и с губ слетает сухой деловитый вопрос:
— Что нужно делать?
— Тея, нет! — Берт дергается вперед, но легкий взмах руки перекрывает ему доступ кислорода.
Берт падает на колени и тянется к шее, а я вздрагиваю, но не двигаюсь. Смотрю, как он все-таки начинает дышать, и перевожу тяжелый взгляд на Библиотекаря. Она отмахивается, словно Берт помешал ее стройной короткой речи, и отвечает:
— В шкатулке, которую вы не смогли открыть, лежит Книга. Мне нужно, чтобы ты вписала кое-что в нее своей кровью. Своей рукой.
Музы, очевидно. Это так просто. Вот и все эти странные символы и руны. Все эти мудреные намеки. Они ведь так легко считываются. Почему мы не догадались? Как можно всю свою жизнь провести в чужих историях и не найти там ответов для своей?
Я отмахиваюсь от мысли рвануться назад, вытащить Книгу и все исправить. Слишком долго. Стоит мне дернуться, как книгоходцы начнут умирать. Мы и так потеряли слишком многих.
Библиотекарь раздраженно сводит брови, недовольная моим молчанием, но я не тороплюсь соглашаться. Дело не в вере. Не в том, что Библиотекарь вполне может меня обмануть и не выполнить свою часть уговора. Когда идешь на поводу у таких, все заканчивается плохо.
— Что я должна вписать? — вопрос вязнет на языке, потому что на самом деле мне совершенно плевать, чего там хочет Библиотекарь.
Она этого не замечает. Наверняка считает, что раз уж я уточняю условия, то согласна на сделку. Откуда ей знать, что я просто понятия не имею, что еще могу сделать.
— Маленькую дополнительную деталь, — Библиотекарь улыбается так приторно, что меня передергивает. — Никаких больше книгоходцев. Нигде. Никогда. Вы сможете дожить свои жизни спокойно и без всей этой ерунды с Академией.
Превосходно. Я так мечтала об этом, когда мама умерла и Кир пропал, но сейчас я понятия не имею, кто я без Академии. Думаю, не я одна.
— Не смей, Тея, — коротко бросает Эрик.
Я на него даже не смотрю. Просто не могу. Один крошечный взгляд может разломить упрямую решимость.
Госпожа Русак вздыхает и протягивает так, словно преподает мне очередной урок:
— На наше место придут другие. Всегда приходят. Кое-что должно оставаться неизменным.
Скользнув по ней безынтересным взглядом, я морщусь. Незачем объяснять мне очевидное. Я прекрасно понимаю, к чему все идет и чем может обернуться. Если между утечками и непросвещенными никто не встанет, развернется настоящий хаос. Одержимость Библиотекаря желанием отомстить нам лишает ее здравого смысла.
Вскинув голову, я нахожу Библиотекаря. Она смотрит на меня с секунду, и ее лицо искажает гримаса ярости. Она кривит губы, морщится и вскидывает руку.
Над двором не взлетает даже короткий крик. Я вижу, как лицом в траву падают четыре книгоходца, и узнаю среди них Кита. Ребра стискивают легкие, мешая дышать. Сердце проваливается в желудок. За грудиной печет.
Музы, почему это все еще так больно? Я переоценила себя.
Дети жмутся друг к другу и плачут. Я стараюсь не смотреть на них. Над садом разносится нервный дрожащий голос:
— Какого пегаса? Делай, что они велят! Мы на такое не подписывались!
Я видела парня, который это говорит. Кажется, он занимался техническими разработками с Радой. Это больше не имеет никакого значения.
Уголки губ Библиотекаря дергаются, и я понимаю, почему она не заставила всех молчать. Она ждала этого. Хотела, чтобы я увидела все как есть.
Кто-то готов пожертвовать своими жизнями, чтобы порядок оставался, но не все. Какое право я имею решать за них?
Голос Эрика хрипит и булькает. Он снова сплевывает кровь и выдыхает совсем тихо:
— Ты всегда знаешь правильный ответ, Тея.
Да чтоб его. Пальцы вздрагивают. В груди поднимается волна теплой уверенной обреченности. Она заполняет все тело, отгоняя рваные мысли и сомнения.
Что это за жизнь такая? Без цели, без того, что делало тебя собой. Сколько из нас готовы прожить счастливую жизнь, утратив свою суть?
Стиснув кулаки, я медленно поднимаю голову и прямо встречаю нетерпеливый взгляд Библиотекаря. Она улыбается и сводит брови, смотря на меня так ласково, что становится тошно. Слово соскальзывает с языка легко:
— Нет.
Вышло бы забавно, согласись я. Пришлось бы вести их к воротам и объяснять, что Книгу мне все-таки удалось вытащить.
У Библиотекаря вздрагивают губы. Глаза округляются в секундном удивлении, но она быстро берет себя в руки. Наклонив острый подбородок, Библиотекарь поводит плечами и спокойно переспрашивает:
— Нет? — едва ли ей действительно нужно, чтобы я повторяла ответ, но я дергаю головой. Она хищно улыбается и легко пожимает плечами. — Как пожелаешь, Теодора.
Я не успеваю заметить движение — быстрое, легкое, неуловимое. Она вскидывает изящную тонкую кисть и сжимает пальцы в кулак, а у меня останавливается сердце. Взгляды книгоходцев, еще мгновение назад неотрывно следящие за мной, слетают в секунду. Тела падают на траву с глухим стуком.
Все. Разом. В один момент сад словно проредили, выдернув всех, кто был мне дорог. Если не смотреть на траву и каменные дорожки, можно решить, что они просто исчезли.
Я задыхаюсь. Не выдержав, смотрю вниз, и взгляд хаотично мечется от тела к телу. Ни звука. Ни прощального взгляда. У меня не осталось ничего.
Ужас заполняет сознание и стучит в висках. Дрожь переходит на плечи. Голова кружится, и я пытаюсь вдохнуть, но не могу. Глаза щиплет, а под ребрами жжет так сильно, что я сгибаюсь пополам, оглушенная такой яркой волной боли.
Из мира словно исчезают все краски. Убийственная тишина поглощает. В голове струится идеальная пустота. Никто больше не дает мне советов. Никто больше никогда их мне не даст.
Внутренности скручивает. Меня пошатывает. Ноги отказываются держать, и я оседаю на каменный пол веранды.
Закрыть глаза. Оказаться одной из них. Среди них. Это нечестно. Пусть кто-то показал, что готов умереть ради идеалов, но что насчет моей готовности остаться с ними один на один?
Я жадно хлопаю ртом, пытаясь глотнуть воздух, но не могу. Пальцы тянутся к горлу, оттягивая ворот рубашки. Ничего не помогает. Я словно проваливаюсь в дурной сон, настоящий кошмар.
— Теперь мы можем поговорить только с тобой, Теодора, — голос Библиотекаря звучит пугающе близко, но мне уже не страшно. — Давай обсудим, как именно ты сделаешь то, что мне нужно.
Она только что уничтожила единственное, чем могла манипулировать. Отняла у меня последнюю причину идти у нее на поводу. Я не хочу слышать ее чертов голос. Я хочу доползти до тела Эрика и посмотреть на его лицо в последний раз.
Глотку стискивает кольцо слез, но я все равно выдавливаю:
— Нет.
Простое слово превращается в хрип и срывается на вой. Хруст заполняет черепную коробку, и я с ужасом понимаю, что это мои кости ломаются. Рука выворачивается и повисает вдоль тела безвольной плетью, а пульсирующая горячая боль врезается в сознание острым осколком.
Второй удар магии попадает в колено. Я вскрикиваю и давлюсь этим звуком. Взгляд случайно цепляется за голень, и от вида торчащего острого обломка кости накрывает волна тошноты. Уши закладывает.
Библиотекарь хмыкает и снова поводит пальцами. Магия врезается в область солнечного сплетения. Внутренности скручивает. Все внутри разрезает острая яростная боль. От нее темнеет в глазах и пищит в ушах. Я моргаю, пытаясь концентрироваться на темно-красных расплывающихся пятнах на полу, и отрешенно понимаю, что это моя кровь.
Я давлюсь ей. Во рту расплывается металлический привкус. Кровь вяжет язык, сжимает глотку и порождает рвотные порывы. Стекает с губ, и я закашливаюсь, утыкаясь ладонью в каменный пол, но боль выкручивает мышцы. Подбородок врезается в пол, и челюсть вспыхивает новой волной.
Подтянув колено к груди, я пытаюсь сжаться, но легче от этого не становится. Легкие разрывает от нехватки кислорода. Дышать не выходит. Кровь заливает лицо, попадая в нос. Картина перед глазами расплывается, но я вижу, как на меня падает вытянутая тень.
Я не слышу, что говорит Библиотекарь. Ее слова сливаются с писком в ушах и отчаянной мыслью, бьющейся в висках: «Больно-больно-больно». Она снова пытается заставить меня что-то делать?
Не знаю, что за сила сдергивает меня с места. Едва дыша, давясь кровью и пульсирующей по всему телу болью, я впечатываю ладонь в пол и вскидываю подбородок. Голова кружится, но я нашариваю лицо Библиотекаря мутным взглядом.
Губы дергает кривая улыбка. Сплюнув вязкий кровавый сгусток, я глотаю смешок и выдавливаю:
— Ну давай, убей меня. Это все, что ты можешь. Просто смешно. Ты не заставишь меня, ломая руки и ноги.
Каштановые тонкие брови сводятся. Библиотекарь озадаченно вытягивает губы, а, может, мне просто кажется — сознание мутнеет, и моментами я словно выпадаю из реальности. Библиотекарь наклоняется и, цокнув, расплывается в улыбке:
— Брось, Теодора. Я сейчас не пытаюсь тебя заставлять. Мне просто нравится ломать упрямых глупых девчонок. Я тоже была такой.
Я отказываюсь верить, что она когда-то была человеком. Книгоходцем. Если это она вписала новые правила в книгу, то, должно быть, она моя дальняя родственница. К пегасам такое родство.
— Катись к дьяволу, — рвано выдохнув, сплевываю я.
По легким словно разносится стеклянная крошка. Рука подламывается, уничтожая опору. Я утыкаюсь лбом в пол, и от силы удара темнеет в глазах. Провалиться в желанную темноту заманчиво, но не выходит.
Пальцы сгребают мои волосы на затылке в кулак. Библиотекарь дергает их наверх, вынуждая меня поднять голову. Ее взгляд безучастно скользит по мне, а я думаю только о том, что хочу плюнуть ей в лицо, но сил не остается даже на это.
— Знаешь, в чем проблема с книгами жизни? — уточняет Библиотекарь так спокойно, словно я попала на ее лекцию. Я не могу ни мотнуть головой, ни послать ее к черту, но она и не нуждается в ответе. — Кроме того, что все это отражается на людях, их сознании и прочая ерунда, когда кто-то исправляет книгу жизни, по стенам Библиотеки расходятся трещины. Не менять эти книги — первое и основное правило, моя главная забота. Понятия не имею, как много трещин может выдержать Библиотека, но ты можешь представить, что случится, если она рухнет? Все исчезнет. Вообще все.
Мне плевать. Совершенно. Для меня все уже исчезло. Я готова исчезнуть тоже. Раствориться в пустоте и обволакивающей боли. Кажется, мы с ней начинаем находить общий язык — она такая острая, что оставаться в сознании становится все сложнее с каждым мгновением.
Библиотекарь тяжело вздыхает, словно ее разочаровывает, что я никак не реагирую, и продолжает:
— Думаю, от последнего раза она не рухнет, поэтому я сделаю исключение для тебя. Ты сможешь вернуть кого-нибудь. Может, многих. Может, не очень. Но это лучше, чем оставаться среди трупов. Мы обсудим условия, когда ты выполнишь мое.
Из меня вырывается рваный смешок. Она так ничего и не поняла. Я уже сделала выбор. Зачем мне менять свое решение на иллюзию, лживую реальность?
Библиотекарь брезгливо морщится и разжимает пальцы. Я вжимаюсь щекой в холодный камень и смотрю, как перед лицом мелькает коротенький квадратный каблук ее туфли. Библиотекарь шагает назад и тяжело вздыхает:
— Приходи, когда поймешь, что это твой единственный шанс. Ты знаешь, где меня найти.
Она исчезает. Просто исчезает, и все остальные библиотекари растворяются вместе с ней. В сознании мелькает мысль, что я должна что-то сделать. Она может понять, что книга пропала. Может вернуться. Может...
Ничего она не может. Что она мне сделает? Едва ли осталось хоть что-то, чем мне действительно можно угрожать.
Библиотекарь ушла в надежде, что я приду в себя и вернусь к ней, чтобы вымаливать иллюзию привычной жизни, откажусь от всего, чтобы она позволила вернуть пару близких людей, но они уже не будут собой. Никто из нас не будет собой, если отнять способности. Те, кого я бы вернула, ни за что не приняли бы такую реальность.
Библиотекарь растворилась, но откуда ей знать, что во мне не хватит магии даже остановить кровь? Я не приду к ней, потому что просто умру на гребаном крыльце дома тетки.
Боль сверлит тело, доползая до каждой клеточки, окутывает все мысли, падает пеленой перед глазами. Я не понимаю, откуда она. Это сломанные ребра пробили легкие и я задыхаюсь или отчаяние не дает сделать вдох? Это торчащая из голени кость срывает с пересохших губ всхлипы или осознание, что я никогда не увижу никого из тех, кто стал для меня важен? Почему повсюду алые пятна? Это Библиотекарь сдавила мои внутренности, вынуждая сплевывать вязкую жидкость, или пульсирующая рана за грудиной толкает кровь по пищеводу?
Слезы срываются с подбородка, размывая алые кляксы, но я не чувствую, что плачу.
На задворках тускнеющего сознания быстрой вспышкой проносится единственная мысль. Я хочу добраться до Эрика. Хочу лечь рядом и уткнуться носом в его толстовку. Хочу свернуться рядом с ним и закрыть глаза, позволяя манящей темноте унести меня из этого жуткого побоища. Может, его рука еще теплая. Может, я смогу в последний раз переплести наши пальцы и попросить у него прощение за то, что не справилась.
Он бы сказал, что я справилась. Что все сделала правильно. Почему тогда я чувствуя себя так, словно мир разломался на части и поглотил меня? Эрик бы сказал, что все правильное решения вызывают такие чувства.
Дернув целой рукой, я пытаюсь ползти, но боль скручивает каждую мышцу. Я закусываю губу и пробую снова, но ничего не выходит. Слезы душат. Боль сверлит виски. Резкий рывок из последних сил скидывает меня со ступеней. Я утыкаюсь лицом в колючую траву, и вскрик поглощает земля.
Дальше двинуться не выходит. Я не могу шевельнуться. Трава колет щеку, а волосы спадают на глаза, лишая меня даже света.
Мне не доползти до него. Силы заканчиваются. Глаза закрываются. Может быть, мы увидимся снова. Я как никогда хочу поверить Матвею. Пусть он окажется прав. Пусть никто никогда не прощается навсегда. Это все, чего я хочу.