Закон треснувшего корешка. Великая Библиотека

— Теодора, — глубокий бархатный голос разбивает надежду и ясно намекает, что желанный покой до меня не доберется. — Почему ты валяешься? Вставай.

Это жестоко даже для безумной богини. У меня нет сил огрызаться. Нет сил что-то ей объяснять. Я не могу даже голову поднять. Злость не задерживается надолго, выносимая волнами боли.

Она должна победить. Музы, пожалуйста, пусть весь этот кошмар закончится. Я не хочу оставаться с последствиями один на один. Не хочу ничего делать. Я хочу, чтобы чертова боль поглотила меня и унесла туда, где спокойно. Где я могу не думать о том, что весь сад передо мной заполнен телами книгоходцев. Что где-то среди них Берт и Эрик.

Я их убила. Я позволила их убить. И я не имею права жалеть об этом решении. Но я не обязана оставаться в мире, где их нет, и продолжать бороться. Ради чего? Ради следующих книгоходцев? Да к пегасам их. Сами разберутся. Довольно того, что они появятся благодаря моему решению и невосполнимой чудовищной жертве.

Если я умру, то потомков не останется. Никто не сможет изменить книгу. Это то, что нужно. Идеальная формула победы над Библиотекой.

Тяжелый вздох едва до меня долетает. Длинные пальцы вцепляются в мои волосы и тянут голову наверх, но тут же отпускают. Минеда присвистывает и ругается сквозь зубы, возмущенно добавляя:

— Ну что с вами не так? Почему ты не приберегла немного сил, чтобы исцелиться? — она раздраженно цокает и заявляет. — Вам сколько ни дай, всегда будет мало.

Я бы рассмеялась, но боюсь, что захлебнусь кровью. Она все еще заполняет рот, а грудную клетку словно размозжило огромным валуном. Когда уже все это закончится? Недовольство фальшивой богини — совсем не то, что хочешь слышать в такие моменты.

Ледяная ладонь касается моего затылка, и я тут же чувствую легкое покалывание магии. Музы, нет! Она не может. Не имеет никакого права отнимать у меня спокойствие. Не надо меня исцелять!

Я пытаюсь дернуться и вывернуться, но тело не слушается. Язык не двигается, и умоляющие слова так и не срываются с губ. Минеда опускает ладони, двигаясь от затылка к спине, добирается до руки, переходит к ноге.

Я жмурюсь и глотаю слезы. Я не хочу. За что она все портит? Что ей от меня нужно?

Боль медленно отползает, очищая сознание, и я слышу, как она недовольно ворчит. Она хотела мне помочь. Хотела поглотить меня, унести из этого ада, защитить. Голова кружится, и я вскидываю руку, пытаясь ее ухватить и вернуть. Я бы тоже этого хотела. Минеда отняла у меня даже это.

— Вставай, Теодора, — протягивает богиня. — Времени мало.

Времени бесконечно много. Его всегда в достатке, когда все теряет смысл.

— Отвали, Минеда, — не отрываясь от травы, сплевываю я. — Мне плевать, чего ты от меня хочешь.

Раздраженный вздох царапает слух, а потом магия подхватывает меня крюком и вздергивает, заставляя принять сидячее положение. Минеда щурится, и ледяная синева впивается в мое лицо, когда она с нажимом произносит:

— Грубо, но я сделаю скидку на твое состояние. Вставай и рви страницы, пока никто ничего не понял.

Она сделает скидку на мое состояние? Какое восхитительное милосердие. Я бы ее поблагодарила, но вместо этого морщусь и бездумно повторяю:

— Мне плевать, — звуки неживые. Они цепляются за глотку и едва выходят. Я словно зависла между жизнью и смертью, так и не перешагнув границу, и тело не хочет здесь оставаться. — Я не собираюсь ничего делать. С меня хватит.

Правда. Я отдала Академии все, что у меня было. Готова отдать и жизнь. Пусть она уже заберет ее, и мы будем в расчете.

Минеда раздраженно морщится и дергает подбородком. У нее раздуваются ноздри, и она протягивает с легкой досадой:

— Какая ты хрупкая, Теодора, — осуждение мелькает в синих радужках, и я раскрываю рот, задохнувшись возмущением.

Я словно ее разочаровала. Слава музам, что мне не привыкать не оправдывать ожидания. Надеюсь, она не ждет, что я примусь перед ней извиняться или испытаю хотя бы крошечные угрызения совести. Передо мной целый сад людей, которые заслуживают моего раскаяния в разы больше.

Минеда не замечает мою реакцию. Она покачивает головой и легко поводит плечами, заявляя:

— Библиотекарь в эйфории от того, что победила, но ей не потребуется много времени, чтобы понять, что все это в книге. Она была слишком поглощена торжеством, чтобы заметить это сейчас, но...

Я не слышу, что дальше говорит Минеда. В ушах разливается писк. В какой, к пегасовой матери, книге? О чем толкует обезумевшая богиня?

— Что? — сипло выдавливаю я, распахнув глаза. Руки сводит. Взгляд бездумно скользит по бледному лицу Минеды. Она расплывается в довольной улыбке, но кокетливо молчит, и я рывком подаюсь вперед, вцепившись в ворот черного атласного пиджака. — Что ты сказала? — хрип превращается в рык.

Я встряхиваю Минеду, но она не пытается сопротивляться. Довольно поправляет каштановый локон и расплывается в торжествующей улыбке:

— Это все книга, Теодора. Матвей отлично выполнил свою задачу, — она поводит плечами и добавляет. — Я боялась, ты заметишь, что он подсовывает тебе что-то не то, но его смерть слишком сильно тебя подкосила. Я даже не ожидала...

Пальцы выламывает судорога. Я выпускаю Минеду и смотрю, как они трясутся. Воздух врывается в легкие толчками.

Это все неправда. Не по-настоящему. Они живы. Нет. Кто-то из них еще может быть жив.

Мысль влетает в сознание отрезвляющей оплеухой. Я рвано выдыхаю и хлопаю ртом. Нужно что-то делать. Что-то срочно исправить. Все исправить.

— Спасай друзей, — уголки алых губ вздрагивают, и Минеда вскидывает руку.

Длинные тонкие пальцы легко шевелятся. Я смотрю на аккуратные перламутровые ноготки, а Минеда перехватывает Книгу. Та врезается в ее руку. Черная кожаная обложка. Словно я и не тратила остатки магии, чтобы спрятать ее.

Оцепенение нападает внезапно. Я смотрю на Книгу и не понимаю, что делать. Минеда подается вперед, впихнув ее мне в грудь, а потом тянется за мою спину.

Блик солнца отскакивает от лезвия. Пальцы Минеды сжимают рукоятку кинжала, а я быстро выдыхаю. Зачем исцелять, если она снова собирается меня заколоть?

Вместо ожидаемой боли в животе, как в прошлый раз, я чувствую только легкое покалывание и холод металла. Лезвие проскальзывает по предплечью. Кровь выступает не сразу. Бледная кожа расходится, и сначала появляется светло-красная полоса, а потом кинжал обливает алым.

Зачем? Здесь полно крови. Я вся в крови.

— Вырезай страницы, — нетерпеливо велит Минеда. — Давай, ну!

Она с азартом подается вперед, уставившись на меня так пристально, что мне становится не по себе. Да плевать. Я должна спасти тех, кто еще выжил. Должна положить всему этому конец.

Распахнув книгу, я быстро нахожу смену почерка и заношу кинжал, перехватив страницы. Бумага поддается так легко, словно я режу подтаявшее масло. Срез впитывает алые капли. У меня в руке остается охапка страниц. Книга выпадает из рук.

И все? Почему я не чувствую, что что-то изменилось? Я вообще должна?

Минеда прикрывает глаза и запрокидывает голову. Блаженная улыбка на ее лице пугает всего на мгновение. Поддельная богиня — меньшее из зол, с которым я столкнулась. Ей меня больше не напугать.

Бездумно стискивая страницы, я пытаюсь понять, что делать дальше, но в голове разливается пустота. Хочется разорвать бумагу на мелкие клочья, но я сдерживаюсь. Будет полезно узнать, что там написано. Изучить, чтобы понять, как все исправить.

— Молодец, Теодора, — Минеда распахивает глаза и одобрительно кивает. В ее голосе не остается ничего жуткого. Она словно действительно меня хвалит. Смешно. — Можешь идти к своим друзьям.

Она говорит это так легко. Разве я могу просто пойти? Куда вообще мне идти?

— И все? — недоверчиво протягиваю я.

Это невозможно. Нельзя поверить, что весь этот кошмар решился парой вырванных страниц.

Минеда неопределенно поводит плечами и вытягивает губы в трубочку, и от этого жеста в ней не остается ничего мистического или волнующего. Она кажется вполне нормальной.

— Заполните страницы потом, придумаете что-нибудь. Сейчас у Библиотеки нет Библиотекаря, но оставлять это так не стоит. Разберетесь позже.

Да, пожалуй. Одна я вписывать туда точно ничего не буду. Нужно слишком много всего взвесить и обдумать. Рада бы прекрасно справилась с такой задачей и написала идеальные правила, но теперь нам придется думать без нее.

— Ты все это подстроила, — недоверчиво протягиваю, все еще отказываясь верить, что все действительно закончилось. — Почему?

Минеда окидывает меня игривым самодовольным взглядом, и я едва перебарываю желание броситься на нее и вцепиться в шею. Спокойно. Как бы там ни было, она помогла. Она спасла всех, не я.

— Я где-то читала, что боги любят играть с судьбами людей, — от довольной улыбки меня передергивает. — Тоже захотелось попробовать.

С губ слетает нервный смешок. Фальшивая богиня решила поиграть в настоящую, жестокую и опасную. Какая прелесть.

Я молча качаю головой, не находясь, что ответить, а Минеда вздыхает и, сбросив хищное выражение, наклоняет подбородок. Перехватив мой взгляд, она добавляет тише:

— Несмотря на то, что ты выжила, я все-таки убила тебя, Теодора, — на мгновение мне даже кажется, что в ее голосе проскальзывает вина, но я отмахиваюсь от этой мысли. Невозможно. — За мной был должок.

Сомнительно. Все это не вызывает особого доверия, но я ничего на деле не знаю про Минеду. Порой сложно понять даже близкого, что уж говорить о сумасшедшей взбалмошной богине, которая провела многие годы взаперти.

— Ну и ты мне нравишься, с тобой весело, — подмигнув напоследок, заявляет Минеда. Такой безумный, совершенно лишенный логики и смысла ответ, кажется более подходящим для нее. Я должна порадоваться, что смогла ее чем-то привлечь. — Иди, давай. Тебя там ждут.

Я моментально отбрасываю все мысли о причинах и осекаюсь, уставившись на Минеду. Она говорила, что знает все, что знают книгоходцы. Значит ли, что она знает, что там происходит? Знает, кто выжил? Как там вообще дела?

Минеда недовольно прищелкивает языком и покачивает передо мной указательным пальцем:

— Вот уж нет. Я тебе такое рассказывать не буду. Иди сама и разбирайся со всем. Поболтаем, когда ты немного придешь в себя.

Это хороший знак или плохой? Она не хочет делиться плохими новостями или слишком радовать? Второй вариант больше походит на нее, но я не хочу об этом думать. Вообще ни о чем думать не хочу.

Вскочив на ноги, я тут же оседаю обратно на траву, пошатнувшись, и вопросительно свожу брови:

— Как возвращаться?

Очертания богини размываются, но ее смех разносится по всему саду, усеянному телами книгоходцев. Минеда уже исчезает, а ее голос звучит словно в моей голове, отбиваясь от стенок черепной коробки гулким эхом:

— Ты всего лишь в книге, Теодора. Такой опытный книгоходец должен знать, как вернуться в реальность.

На мгновение по плечам проскальзывают морозные мурашки. Она сбежала, бросила меня, и я останусь тут. Буду бродить среди тел друзей и не понимать, как вернуться. Это же настоящее безумие. Книга в книге в книге в книге. Или я что-то упустила?

Волна страха стихает под медленным выдохом. Зачем Минеде бросать меня здесь, если отсюда так просто не выбраться? Стоит довериться ей. Судя по всему, ответы очевиднее, чем я обычно предполагаю.

Подобрав с травы Книгу в кожаном переплете, я прижимаю ее к груди и обвожу последним взглядом сад. От усеянной телами мощеной дорожки в груди все вздрагивает, хоть я и знаю, что это всего лишь выдумка. Кто сказал, что в реальности меня ждет картина приятней?

Одно я знаю наверняка. Едва ли там произошло что-то хуже. У всего есть предел. Есть дно, ниже которого не опуститься. И я слишком хорошо чувствую его под ногами, чтобы сомневаться. Остается только оттолкнуться и всплыть.

Закрыв глаза, я медленно выдыхаю и старательно, в мельчайших деталях представляю зал с книгами жизни, где я оставила Матвея. Меня выплевывает туда, и вокруг разливается приглушенный синеватый свет.

Зал заливает мерный шелест страниц. Ни звука больше. Поджав губы, чтобы они не дрожали, я распахиваю глаза и осматриваюсь, а сердце тут же болезненно сжимается.

Вокруг никого. Ничего не происходит. Передо мной валяется книга, которую подсунул Матвей, но его рядом нет. Единственное напоминание о том, что все это действительно случилось, — багровое пятно на холодном каменном полу.

Я смотрю на него, и мысли в голове болезненно пульсируют. Мы пришли сюда вместе с Матвеем. Ухожу теперь я одна.

Первый порыв обойти всю Библиотеку в поисках Матвея удается заглушить с трудом. В глубине души я знаю, что это бесполезно. Я могла бы выйти в соседний зал и отыскать там его книгу жизни, но я не готова ее увидеть. Тем более — не готова ее читать. Сомневаюсь, что когда-нибудь вообще смогу.

Да и не нужно это. Я сказала Матвею правду. Я и так знаю, что и зачем он делал. Мне не нужны никакие подтверждения.

К горлу подкатывает ком, но я поджимаю губы и глотаю слезы. Не время плакать. Я все еще могу кому-то помочь. Нужно сконцентрироваться на этом.

Понятия не имею, как. Если в доме тетки все еще идет сражение, я буду только обузой — без сил, без магии, с таким количеством только-только залеченных травм, что страшно прикоснуться, — но только эта мысль помогает держаться.

Я должна быть полезной. Я могу быть полезной. И я хочу увидеть, что все в порядке. Эрик в порядке. И Берт.

Оставлять Книгу здесь страшно. Брать ее с собой тоже не лучший вариант, но я вцепляюсь в нее так, словно она способна защитить меня от любой угрозы и от самых жутких мыслей.

Прикрыв глаза, я прислушиваюсь к внутренним ощущениям, и наконец незримая нить тянет меня вперед. Ноги сами выводят меня к зависшей в воздухе книге. По телу разливается радостное тепло, и я смотрю, как на странице появляются новые слова.

Пальцы подрагивают, когда я тянусь к книге. На этот раз она настоящая. Я преодолеваю желание пролистать назад и перечитать момент, когда я в последний раз говорила с Матвеем.

Это больно и бессмысленно. Лучше сосредоточиться на живых. На тех, кто может еще ждать моей помощи. Я облизываю губы, и в сознании вспыхивает острое желание поскорее увидеть Эрика.

Если он жив. Если он смог это пережить.

Сердце сжимается, и дышать становится трудно. Я наклоняюсь и вчитываюсь в строчки. Волнение все ускоряет. Зал смазывается, и меня выталкивает на узкую дорожку, скрытую зелеными склонившимися кронами. Точно там же, где и в первый раз, в книге.

По коже расползается мороз. Жуткое предчувствие дышит в затылок. Внутренний голос истошно вопит, что все снова повторится. Я сейчас доберусь до них и увижу задний сад Дианы, заполненный телами друзей.

От ужаса сводит пальцы. Рвано выдохнув, я прижимаю к груди Книгу и бросаюсь по дорожке. Грязь под ногами разъезжается, стопы скользят, но меня утягивает вперед непреодолимое желание поскорее разбить все жуткие картины, вспыхивающие в голове.

Кованый забор вырастает передо мной через минуту. Черный, безликий, овитый зеленью. И ни звука вокруг. Только фонтан шумит впереди, на мощеной серой дорожке.

Желудок сводит. Я толкаю калитку и прохожу вперед. Облегченный выдох срывается с губ — тел перед домом нет, — но тут же обрывается. Взгляд цепляется за гладкие серые края фонтана, и пятна крови на нем блестят на закатном солнце.

Ноги врастают в мощеную дорожку. Я не могу шагнуть. Внутри мечутся противоречия. Иди и все узнай. Стой и оставайся в сладком неведении. Что я буду делать, если все повторится? Музы, это самый жестокий замкнутый круг, в который можно попасть. Если так, я просто воткну между ребер кинжал, который дал Эрик. Кстати, где он?

Оружия под рукой не оказывается. Похоже, я оставила его в книге. Ладно, есть столько интересных способов умереть.

Первый шаг дается с трудом. Я добираюсь до фонтана, но возле него останавливаюсь. Дальше не могу. Не могу думать о том, что внутри холла меня снова может ждать пустота. На крыльце тоже нет ни одного тела, но кровавое пятно перед скамейкой заставляет ноги подкашиваться. На глаза наворачиваются слезы, хотя во мне уже нет сил плакать.

Тело кажется ледяным и чужим. Я хочу застыть здесь, посреди дорожки, но знаю, что рано или поздно придется идти дальше.

Лучше позже. Минута. Еще одна чертова минута, и я пойду. Еще немного, чтобы успокоиться и убедить себя, что все в порядке.

Ничего не выходит. Я просто стою, парализованная, и не нахожу в себе смелости все узнать. Перед глазами вспыхивают и смазываются картины всего, что произошло в книге.

Теодора, возьми себя в руки! Библиотекаря больше нет. Там не может быть никого, кто способен причинить вред тебе или твоим друзьям.

Стоит мотнуть головой и вздернуть подбородок, решительно выдыхая, как массивная двойная дверь приоткрывается. Из нее выскальзывает фигура, и черные волосы, слипшиеся от крови, припорошенные каменной серой крошкой, поглощают солнечные лучи.

У Эрика разбит нос и губа, а толстовка порвана в районе плеча, но он жив. Он стоит и, недоверчиво застыв, смотрит на меня. Уголки пересохших губ вздрагивают, и до меня долетает сиплый охрипший голос:

— Тея.

Волна облегчения не смывает меня с ног, только потому что толкает между лопаток. Я бросаюсь к Эрику, забыв обо всем остальном, и на бегу захлебываюсь приливом слез.

Эрик слетает с крыльца и ловит меня. Я врезаюсь в него и обхватываю так крепко, словно стоит выпустить, и он исчезнет. Всхлипы душат и мешают говорить. Эрик отрывает меня от земли и сжимает в объятиях, от которых хрустят ребра. Я не чувствую боли. Это не сравнится с тем, что произошло с четверть часа назад.

Широкие ладони обхватывают мои щеки, но я не позволяю Эрику осмотреть меня. Тянусь к его лицу и, комкая толстовку, покрываю быстрыми поцелуями, не обращая внимания на кровь и грязь. Губы дрожат, и сквозь всхлипы срываются обломки фраз:

— Ты жив. Музы, ты жив. Ты в порядке. Ты в порядке.

Я не могу остановить это, не могу перестать твердить одно и то же. Сознание затапливает мыслью о том, что он в порядке. Что бы там дальше ни было, это лучше, чем в книге. Я уже потеряла не все. Кого-то я все-таки смогла спасти.

— Это ты сделала? — шаря руками по моей спине, бормочет Эрик. Его дыхание щекочет ухо. — Библиотекари просто исчезли. Это ты?

Я дергаю головой, потом сдавленно киваю и повожу плечами. Я не знаю. Да или нет. Это заслуга Минеды, Матвея. Тех, кто создал мне все условия, чтобы я справилась. Без них ничего бы не вышло.

Эрик выскальзывает из моей хватки, отстраняясь, но я все равно не выпускаю его плечи. Не могу разжать пальцы. Не могу позволить грязной ткани отдалиться. Только не выпускать его. Никогда больше не выпускать.

Обхватив ладонями лицо, Эрик внимательно осматривает меня и бледнеет. Черные брови поднимаются, между ними лоб перечеркивает тревожная складочка. Губы поджимаются и вздрагивают, и Эрик сипло уточняет:

— Музы, Тея, ты в порядке? Пойдем, тебе нужна помощь. Что с тобой произошло?

Я упрямо мотаю головой и давлюсь слезами. Утыкаюсь лбом в плечо Эрика и шумно втягиваю носом воздух. Сквозь запах пыли, пота и крови едва пробивается легкий хвойный аромат, но больше даже смесь этих запахов не пугает. Она успокаивает.

— Я думала, вы все умерли, — кусая губы, протягиваю я. — Берт?

— В порядке, — быстро заявляет Эрик. — Но я не буду врать и говорить, что обошлось без жертв.

Я не слушаю дальше. На такое рассчитывать было бы слишком глупо. Пусть так нельзя думать, пусть это неправильно, но я не могу избавиться от баюкающего облегчения от того, что Эрик и Берт целы.

Эрик хмурится и повторяет:

— Что все-таки с тобой случилось? Ты выглядишь жутко.

Я даже не пытаюсь язвить. Он сам выглядит так, словно только что вернулся из ада. Впрочем, так оно и было. Как выгляжу я — страшно даже думать. Я все еще чувствую засохшую грязь на ногах и пятна крови по всему телу.

— Библиотекарь, — вяло отзываюсь, потому что сил рассказывать подробней нет.

Я на ногах-то стою, только потому что Эрик поддерживает меня за талию и я опираюсь на него. Если он отшагнет и выпустит меня, я завалюсь лицом в дорожку. В голову словно набили вату. Я не могу ни о чем думать. Хочу просто дышать, уткнувшись в толстовку Эрика, слушать его голос, не понимая слова, и закрыть глаза. Позволить наконец усталости и потрясениям взять верх и утащить меня в темноту.

Теперь-то точно все кончено.

— Где этот придурок? — хмуро уточняет Эрик, разрушая идиллию. — Он не мог лучше за тобой присмотреть? Какой толк отправлять его с тобой, если на тебе живого места не осталось?

Он не специально. Я знаю Эрика. Он никогда не сказал бы ничего подобного даже про Матвея, если бы знал, что произошло. Но он не знает. И в этом вся проблема.

На глаза снова наворачиваются слезы. Я отстраняюсь от Эрика и не решаюсь поднять взгляд. Все равно сжимаю его толстовку. Смотрю, как медленно поднимается и опускается его грудная клетка, и пытаюсь выровнять свое сбившееся дыхание.

Эрик осторожно подцепляет мой подбородок и приподнимает его. Перехватывает мой взгляд и вопросительно сводит брови. Догадка мелькает в медовых радужках, но он смаргивает ее. Не верит.

Я его понимаю. Я бы тоже не поверила. Такие, как Матвей, не могут погибнуть. Они всегда цепляются до самого конца. Он бы справился со всем этим, не столкнись со мной. Я его подвела. Надломила что-то в диком инстинкте выживания, уничтожила способность идти по головам и отмахиваться от всех высших целей, ставя перед собой единственную — собственное благополучие.

Матвей не должен был жертвовать собой, но он это сделал. И что бы он ни говорил, я знаю, что он сделал это ради меня. Он просил вспоминать о нем, но я думаю, что едва ли когда-нибудь смогу забыть.

Меня хватает только на легкое движение подбородком. Эрик мрачнеет. Я не ожидала от него искренних соболезнований, но ни один нормальный человек не обрадуется чужой смерти.

— Как? — тихо уточняет он, все еще поглядывая на меня недоверчиво.

Объяснять так долго. Слишком долго. Я не готова сейчас к этому разговору.

— Как герой, — опустив голову, отзываюсь я.

Я сжимаюсь, жмурюсь и медленно выдыхаю. Эрик чудесный и понимающий, но даже ему должно быть чертовски неприятно услышать что-то такое. Во мне нет сил подбирать слова и пытаться что-то объяснить.

Широкая ладонь опускается на мой затылок. Эрик отбрасывает с моего лица слипшиеся грязные пряди и перехватывает взгляд. На его губах вздрагивает ободряющая улыбка, и он тихо протягивает:

— Напишем о нем в «Истории Академии»?

Я вздрагиваю, судорожно втянув носом воздух. Становится легче мгновенно. Это больше, чем Эрик мог бы сделать для меня сейчас.

— Этот идиотский занудный талмуд никто не читает.

У него должно быть столько ответов. Я не сомневаюсь — Эрик читал ее от корки до корки. Он щурится, окинув меня внимательным взглядом, но поток осуждения так и не обрушивается. Эрик притягивает меня к себе и кивает:

— Ладно. Тогда придумаем что-нибудь другое?

Я киваю, подавившись всхлипом. Мы обязательно придумаем. И для Матвея, и для Рады. Для каждого, кто стал невольным героем этой истории, хотя собирался просто спокойно дожить до старости.

— Может, даже не будем упоминать, что он был настоящим придурком.

Я вскидываю голову и напарываюсь на легкую улыбку на губах Эрика. Такому невозможно противостоять. Уголки губ вздрагивают, и я хрипло уточняю:

— Что-то про то, что историю пишут победители, но не все победители — лицемерные уроды?

Эрик с готовностью кивает. Мне становится легче дышать. Мир понемногу возвращает краски, а тело кажется таким легким, что я не могу держаться на ногах.

— Спасибо, — сипло выдыхаю, продолжая стискивать толстовку Эрика.

Он тяжело вздыхает и покачивает головой. Голос опускается, и Эрик говорит совсем тихо:

— Мне жаль, что так вышло.

Всем жаль. Нам всем чертовски жаль, но придется двигаться дальше вместе с этими сожалениями. Хотя бы для того, чтобы все это было не напрасно.

Я киваю снова и прижимаюсь к Эрику сильнее. Широкие ладони проскальзывают между лопаток. Эрик утыкается носом в мой висок, и мы стоим так еще пару минут, пока он не заявляет:

— Тебе нужна помощь, Тея. Ты выглядишь так, словно едва держишься на ногах. Я беспокоюсь.

В голосе столько заботы и настоящего волнения, что дыхание перехватывает. Я могу только представлять, что происходит в голове у Эрика. Но помощь мне действительно не нужна. Минеда справилась прекрасно. Если что-то и осталось, то только легкие ссадины, отголоски боли и бесконечная размазанная кровь. Ну и кровоточащая подгнивающая рана между ребер. Но ее никакой магией не залечишь.

Едва мотнув головой, я бормочу в толстовку Эрика:

— Не надо. Я в порядке. Это только следы, уже ничего нет. Не хочу.

Эрик не согласен. Не нужно даже смотреть на него, чтобы понять. Пальцы, гладящие меня по спине, напрягаются на мгновение. Эрик сжимается и шумно выдыхает, и я уже готова согласиться, просто чтобы он почувствовал себя спокойней, но он не собирается меня заставлять. Он поводит подбородком и тихо уточняет:

— А чего ты хочешь?

Музы, я хочу забыть все это. Каждую чертову минуту, которая протекла с момента, как под окнами Организации появилась Рада с Библиотекарем.

Сглотнув, я кусаю губы и неровно протягиваю, не успев подумать и остановить срывающуюся с языка мысль:

— Чтобы ты не исчез.

От слетевшей с губ ерунды сжимается сердце. Я задерживаю дыхание, боясь даже двинуться. Глупая нелепая детская просьба. Просто смешная. Но Эрик не смеется.

Он перехватывает меня под колени и отрывает от земли. От резкого движения сбивается дыхание. Я вцепляюсь в толстовку у него на груди, а Эрик ловит мой взгляд и серьезно кивает:

— Хорошо. Обещаю.

Это лучшее обещание, которое я слышала. Больше мне ничего не надо. Эрик может просить взамен что угодно.

Он ничего не просит. Только приподнимает ладонь и вопросительно замирает. Черные брови едва заметно сводятся. Эрик упорно ждет моего согласия.

Я знаю, что он собирается сделать. У меня нет возражений. Пожалуй, это даже больше, чем я могла надеяться. Лучший вариант, самый бережный.

— Книга, — я покачиваю правилами Библиотеки и добавляю. — Та самая.

Эрик смотрит на меня с десяток секунд, а потом кивает. Вытащив из моих пальцев Книгу, он засовывает ее за пояс, а я ни на мгновение не сомневаюсь — пока я не буду готова, ее никто не увидит.

Медленный кивок поднимает руку Эрика. Он аккуратно подтягивает кисть к моему лицу, и последнее, что я помню, ощущение тепла и потрескивание магии. Потом все поглощает умиротворяющая долгожданная темнота.