Millennia
Одного взгляда на Теодору оказалось достаточно, чтобы не задавать вопросы. Чтобы вообще ничего не спрашивать. Благодарить муз за то, что она жива, и радоваться только этому.
Засохшая грязь, превратившаяся в плотную корку кровь, бесчисленное количество ссадин, спутанные волосы и красные опухшие глаза. Она была такая бледная, что Эрик не понимал, как она стоит на ногах. Ее трясло. Вряд ли Тея сама это осознавала, но ее била мелкая дрожь.
Этого хватило, чтобы не мучить ее расспросами, сгрести в охапку, подарить мягкое умиротворение сна — лучшее, что он мог сделать, — и охранять от всего остального мира до тех пор, пока она не придет в себя.
Эрик смутно помнил, как вернулся в дом. Берт ринулся навстречу. Безумный взгляд вцепился в Тею на руках Эрика, но тот быстро успокоил брата. Берт недоверчиво посматривал на Теодору, но все-таки выдохнул облегченно.
Русак возникла словно из ниоткуда. Она попыталась задать пару вопросов, но Эрик жестко прервал их. Они все обсудят позже. Больше нет таких проблем, которые требуют немедленных решений. Тея заслужила немного отдыха, и он ей его подарит, чего бы это ему ни стоило.
Да они все заслужили, музы. Все, кто остался жив.
Эрик смутно помнил, что происходило дальше. Русак и другие старшие остались разбираться с телами. Кое-кто из отдела секретности тоже остался выполнять свою работу, хотя роли уже слишком смешались. Они не должны были сражаться, но они сражались. Было бы справедливо, если бы те, кто обычно не разгребает последствия, занялись этим, но у Эрика нашлись дела поважнее.
Добраться до безопасного спокойного места. Дать Тее выдохнуть и пережить все, что с ней произошло. Ему бы тоже выдохнуть, но Эрику легче просто от того, что она рядом. Сцены сражения вылетали из головы, пока он смотрел, как медленно и размеренно вздымается и опускается ее грудная клетка. Как подрагивают веки во сне. Как трепещут ресницы.
Поначалу он собирался наплевать на остальных и сбежать куда-нибудь, где никто не станет приставать с вопросами и торопить. Можно поймать такси, снять номер в отеле, воспользоваться одной из квартир, разбросанных по городу. Да, их вид определенно мог вызвать вопросы, но это не такая уж проблема.
Эрик почти последовал порыву, но Берт его переубедил. Оставлять брата одного не хотелось, и они втроем вернулись в Организацию. Эрик уложил Тею на кровать в своей комнате и методично принялся стирать кровь. Он мог бы воспользоваться магией, но упрямо делал это руками.
Берт терпеливо ждал. Просто сидел в кресле и смотрел после того, как Эрик отклонил его предложение помочь. Следовало бы еще и переодеть Тею, но Эрик не решился. Проснется, примет душ и разберется сама. Он сомневался, что имеет право.
— Где Матвей? — наконец выдохнул Берт, когда Эрик сел на край кровати, наблюдая, как Тея повернулась набок и подложила ладонь под щеку.
Такая умиротворенная, словно и не было всего этого. Эрик боялся представлять, через что она прошла. Что там происходило, пока они всего лишь отбивали натиск библиотекарей. Он понял, что дело плохо, когда не увидел среди них главную, но надеялся, что Тея с Матвеем смогут ускользнуть.
Ускользнула только она, и Эрик предпочитал не думать, сколько внутри нее вины.
Подняв голову, он мрачно посмотрел на Берта и повел подбородком. Тот все понял и поджал губы, с минуту помолчав, а потом уточнил:
— Не знаешь, как?
Эрик передернул плечами. Он бы хотел знать в деталях. Так проще справляться с идиотскими мыслями в голове. Короткий ответ Теи их только нагнетал.
— Без подробностей, — отрывисто отозвался он и, не сдержавшись, добавил. — Тея сказала, как герой.
Берт тяжело вздохнул и прикрыл глаза, потирая переносицу. Эрик не хотел, чтобы он задавал вопросы, но Берт слишком хорошо считывал его мысли. Видимо, не такие уж и паршивые они братья. А может, все просто слишком изменилось за какую-то пару месяцев.
— Злишься из-за этого?
Он мог бы промолчать. Было бы куда лучше, если бы Берт проявил капельку такта, но это совсем не в его стиле. Раньше Эрик бы только закатил глаза и проигнорировал вопрос, но теперь не мог. Его это разрывало изнутри. С кем еще обсудить, если не с Бертом?
— Я не идиот, — тихо отозвался он, рассматривая пальцы Теи. Под ногтями собралась грязь и остатки запекшейся свернувшейся крови. — Я прекрасно понимаю, что, скорее всего, она вернулась, потому что не вернулся он. Я должен быть ему благодарен. И я благодарен.
Берт задумчиво смотрел куда-то сквозь Эрика, а потом моргнул и передернул плечами, заявляя:
— Поразительно, ты слишком разумный и осознанный. Даже пугает немного, — Эрик не отреагировал на колкость, и Берт тяжело вздохнул. — Думаю, ты прав. И нет, ты не виноват, что это не ты был рядом с ней. В конце концов, подумай, как бы мы с этим потом справлялись.
Кто бы мог предположить, что в болтливом веселом Берте откроется талант читать мысли. Эрик вскинул голову и бросил на него раздраженный взгляд, но тут же осекся. Берт понимал это слишком хорошо, потому что сам об этом думал. Он думал, что должен был оказаться рядом с Радой.
— Спасибо, — едва выдавил Эрик, борясь с желанием уткнуться лицом в подушку.
Хотелось спать. Хотелось смыть с себя пот, кровь и каменную пыль. Хотелось сбросить налет сражения и просто уткнуться носом в шею Теи. Ни о чем не думать. Провалиться в сон.
Берт кивнул, принимая благодарность. Его пальцы плотнее стиснули подлокотники. Он облизнул губы и мрачно спросил:
— Знаешь, что будет дальше?
Эрик поборол желание отшутиться и заявить, что такое известно только музам. Может, в этом и есть доля правды, но не сейчас. Кое-что закономерно и понятно. За каждым реальным сражением начинается подпольная тихая война. С Академией так всегда случалось. Не зря Эрик так внимательно изучал «Историю Академии».
— Это ее заслуга, — твердо проговорил Эрик, не поднимая глаз на Берта. — Они ее не отнимут. Я не прошу тебя делать это со мной, но я...
— Музы, ну ты и придурок, — буркнул Берт, обиженно поводя плечами. — А чем я, по-твоему, заниматься буду? Смотреть, как ты в одиночку защищаешь мою подругу? Тея мне не посторонний человек.
Эрик осекся, виновато поджав губы. Берт не сказал, но в его глазах читалась обида. Эрик и Тея. Все, что у него осталось. Он не собирался стоять в стороне и пытаться отдалиться.
— Мы все выжили благодаря Тее, — продолжил Берт, пока Эрик обдумывал свою мысль. — Она заслужила лавры, благодарности и все свои титулы и должна их получить. Тем более, все это ее по праву. Не получится переврать. Слишком многие в курсе.
Медленно кивнув, Эрик бросил на Берта короткий взгляд и быстро признался:
— Они говорили со мной. Предлагали занять место отца.
Берт распахнул рот, подался вперед, но так ни звука и не издал. Черные брови приподнялись, и он тряхнул головой. Эрик упрямо ждал, не собираясь продолжать. Берт закатил глаза и раздраженно бросил:
— Серьезно? И ты только сейчас решил об этом рассказать?
Да какая разница? Какое вообще это имеет значение? Совет неправ. Эрик не должен становиться Главой, и все это лишено смысла.
— У нас были другие проблемы, знаешь ли, — сухо проговорил он, стараясь не смотреть на брата.
Берт усмехнулся и покачал подбородком, а потом тяжело вздохнул:
— Ну конечно, зато сейчас самое время, — Эрик никаких противоречий не видел и пожал плечами. Берт помолчал с минуту и, исподлобья глянув на Эрика, тихо спросил. — И что ты сказал?
Он еще сомневается? Зря Эрик решил, что Берт его понимает. Ни пегаса он не понимает, если у него возникают такие вопросы.
— Что я, по-твоему, мог сказать? — раздраженно сощурившись, сплюнул Эрик. Взгляд врезался в Берта, но тот не казался возмущенным. Эрик напомнил себе, что брат ему не враг, и медленно выдохнул. — Что по традициям и правилам это право Теодоры и я собираюсь служить ей, а не подчиняться старым маразматикам.
Лицо Берта вытянулось. Он удивленно моргнул, а потом хохотнул, недоверчиво мотая головой:
— Серьезно? Так и сказал?
Вот, что его волновало. Берт в своем репертуаре.
— Около того, — вяло отмахнулся Эрик. Вспоминать эту историю не хотелось. Казалось, что она была в прошлой жизни.
Берт принял правила и перестал приставать с расспросами. Он повел плечами и посерьезнел. Между бровей залегла хмурая складочка, когда Берт протянул:
— Кажется, мы забыли спросить у Теи, что она думает по этому поводу.
Нет, все-таки понимание между ними наладилось. Эрик думал об этом слишком много. Больше, чем стоило бы в их положении. Он прекрасно понимал, что Тея не горит желанием принимать такую ответственность и вообще терпеть все это не может, но иногда вместо выбора остается только иллюзия.
Эрик тяжело вздохнул и скосил взгляд на Теодору. Правильно, что она сейчас отдыхает. В ближайшие дни у нее вряд ли снова появится такая возможность.
— Какой у нее выбор? — мрачно уточнил он. — Думаю, она и сама понимает, что это неизбежно. Правда, где-то в глубине души.
— Очень глубоко, — хмыкнул Берт и тут же добавил. — Но это правда, она лучший вариант. И она отлично справится. Мы ей поможем. Надо дать ей понять, что она не одна, и все чудесно.
Оптимизма Берта Эрик не разделял, но смысл в его словах определенно был. Тее просто нужно поверить, что у нее будет поддержка. Ей не придется проходить все это в одиночку. С этим они уж точно разберутся.
— Надо поговорить с остальными, — выждав паузу, предложил Берт. — Лучше быть готовыми к тому, что там начнется, когда придется выбирать Главу. Да и чем больше у Теи поддержки, тем лучше.
Эрик кивнул, помедлив, и нехотя признался:
— Сомневаюсь, что господин Голуб станет меня слушать после нашего последнего разговора.
Берт моргнул, а потом в глазах мелькнуло осознание. Он хохотнул, но быстро взял себя в руки и непринужденно заявил:
— Знаешь, кажется, я видел, что ты спас ему жизнь сегодня. Думаю, найдется пара аргументов, чтобы он сильно не болтал. Я возьму его на себя.
Эрик сконфужено поджал губы. Прибегать к такому не хотелось. Эрик слишком хорошо помнил этот момент — увидел вспышку магии, несущейся к господину Голубу, библиотекаря напротив него, и ринулся вперед. Он едва успел выставить защиту и сбить господина Голуба с ног, чтобы магия не разорвала его на куски. А почему? Потому что бесценные секунды у него отняли колебания. Эрик на мгновение позволил себе подумать, что Академии и Тее будет гораздо лучше, если господин Голуб останется в доме Дианы навсегда. Пусть и как герой.
— Я поговорю с Русак и Брик, — кивнув, отозвался Эрик. Эти разговоры тоже не из простых, но им он хотя бы не успел наговорить гадостей. Да и Русак, кажется, относится к Теодоре довольно тепло.
Тишина залила комнату. Эрик смотрел на Тею, просто чтобы не смотреть на Берта. Ему все еще невыносимо хотелось лечь рядом, а не разговаривать. Не думать ни о чем. Маленький перерыв перед новой битвой, с которой они неизбежно столкнутся.
Берт никуда не уходил, и Эрик перестал бороться. Он не хотел задавать идиотские вопросы. Он вообще упрямо избегал этой темы. Стоило ему представить, что он бы оказался на месте Берта, как грудную клетку тут же стискивало плотное кольцо тревоги. Эрик упорно не понимал, почему Берт держится и выглядит так, словно не впал в отчаяние, и сомневался, что действительно готов узнать ответ.
— Ты как? — все-таки спросил он, тяжело сглотнув.
Берт смерил его коротким мрачным взглядом, но, уловив искреннее волнение и напряжение, повел плечами и выдавил улыбку:
— Хреново, очевидно, — Эрик прикрыл глаза. Это тот ответ, который он боялся услышать. Как на него реагировать? Берт точно считал мысли Эрика и продолжил. — Но я буду в порядке. У меня есть вы, верно? Да и Рада бы этого хотела.
Эрик распахнул глаза и уставился на брата, словно видел его впервые. Наверное, так и было. Он привык видеть в Берте вечную причину неприятностей, упрямство, нежелание подчиняться и бесконечную борьбу с отцом, но сейчас замечал другое. Берт оказался сильным. Сильнее, чем Эрик мог себе представить. Пожалуй, даже сильнее, чем сам Эрик.
— Да, — едва справляясь со своим открытием, протянул он. — Ты хорошо держишься. Правда, я не скажу, что понимаю, что ты чувствуешь, но...
Эрик смолк. И так слишком много слов. Он к такому не привык.
Берт великодушно махнул рукой, избавляя его от мучений, и продолжил:
— Но Рада была и твоей подругой, и тебе тоже тяжело. Я понимаю, — он кивнул, и в голосе не проскользнуло ни намека на издевку или осуждение. — Я просто рад, что все закончилось и мы можем опереться друг на друга. Это помогает.
Эрик опустил голову и кивнул. Он бы ни за что не смог сказать ничего подобного вслух, а у Берта вышло так легко, словно он каждый день разбрасывался такими словами. Эрик знал, что это не так.
— Может, тебе отдохнуть? — неуверенно предложил он, не представляя, что еще можно сказать.
Берт мотнул подбородком и вздохнул:
— Нет. Отдых — самое сложное. Когда остаешься один, особенно тяжело, — признался он, и Эрик ощутил, как стянуло ребра ниточкой тревоги. — Я лучше пойду помогу остальным. Заодно выясню настроения. Проще чем-то себя занять, — он посмотрел на Эрика и снова улыбнулся. — А ты лучше отдохни. Ты будешь нужен Тее куда больше, чем я. Так что воспользуйся минуткой.
Эрик сконфуженно поморщился, когда заметил, что губы Берта подрагивают. Да он просто смеется над ним.
— Вот уж нет. С тобой она охотнее делится своими проблемами, так что, — Эрик развел руками и мрачно дернул плечами.
Берт усмехнулся, словно и не было минуту назад мрачной отрешенности на его лице, и заявил:
— Ну разумеется. Во-первых, я за ней не слежу и не роюсь в ее вещах, — он выдержал паузу, хохотнув, когда Эрик раздраженно закатил глаза. — Во-вторых, я просто не веду себя, как каменный зануда. Тебе стоит поработать над этим, если действительно хочешь ей нравиться.
— Думаю, я и так ей уже достаточно нравлюсь, — не выдержав, уязвленно протянул Эрик.
Берт тут же расплылся в торжествующей улыбке и кивнул:
— Это какое-то помутнение рассудка, я уверен. Тея придет в себя и увидит, какой ты придурок.
Эрик не ощутил даже намека на обиду. Берт уже встал из кресла, и Эрик бросил, сдерживая рвущуюся улыбку:
— Да пошел ты.
Берт развел руками, показывая, что и так пошел, и, пожелав приятного отдыха, скрылся в коридоре. Эрик еще с минуту смотрел на закрывшуюся дверь, а потом нехотя поднялся с кровати.
Хотелось совсем не этого, но он все-таки добрался до ванной и умылся. Стоял под прохладными струями, пока стекающая вода не перестала окрашиваться в розоватый. Только потом Эрик вернулся в комнату и аккуратно опустился на кровать.
Тея все еще казалась поразительно умиротворенной. Эрик боролся с собой не больше десятка секунд, а потом потянулся, заправляя за ухо медную прядь, и коснулся губами щеки чуть выше ссадины. Тея потянулась, и уголки ее губ приподнялись.
В груди разлилось бесконечное яркое тепло. Эрик не помнил, когда в последний раз ощущал что-то подобное. Он придвинулся к Тее, обхватил ее талию и уткнулся носом в макушку. От рыжих волос все еще пахло магией, пылью и кровью, но Эрику было плевать. Он чувствовал себя так хорошо, словно все проблемы в мире растворились.
***
Я не рассчитывала, что у меня будет достаточно времени прийти в себя и все осмыслить. Неразрешенные вопросы требовали ответов. Сутки — и так огромный срок. Но мне его точно не хватило.
Эрика с Бертом я почти не видела. Они постоянно куда-то пропадали, ссылаясь на важные дела. Я пыталась задавать вопросы, но ответы получала мутные и туманные, поэтому быстро забросила это дело.
Рядом их не было, поэтому мои сутки перерыва заполнил сон, еда и короткий разговор с Минедой. Я ее не вызывала, хотя стоило бы. Богиня появилась сама, когда я нехотя запихивала в себя бутерброд — в горло совершенно ничего не лезет, — и я чуть не подавилась. Удивительно, но разговор вышел не сильно напряженный и вполне понятный. Что-то с Минедой случилось. Она больше не казалась ни безумной, ни жестокой. Может, я просто смирилась с ее характером и все, что раньше называла безумием, теперь относила к изюминкам, а, может, после всего случившегося сама немного двинулась и теперь мы с Минедой говорим на одном языке.
Стрелка на часах приближается к шести, и я нехотя поднимаюсь из кресла, отставив чашку с чаем. Время, чтобы прийти в себя и все обдумать, вышло, но воспользоваться я им толком не сумела. Не продумала, что собираюсь говорить, не решила, как рассказать об устройстве Библиотеки и наших новых обязанностях. Не смогла даже толком сформулировать, какие решения нам придется принимать.
Да и к пегасам. Просто покажу им Книгу. Сами все поймут. У меня источник тот же, что и у них.
Решительно подхватив со столика Книгу с законами Библиотеки, я выдыхаю и бросаю последний взгляд в зеркало, но выйти в коридор не успеваю. Дверь распахивается, и в комнату без стука протискиваются Берт с Эриком. Вид у обоих напряженный и всклокоченный — надеюсь, они не успели сцепиться с кем-нибудь из Организации, перед собранием это ни к чему. Разве что Берт как-то подозрительно посматривает на меня, и уголки губ у него подрагивают.
Немая сцена длится около минуты. Мы просто смотрит друг на друга, и Эрик заводит руку за голову, почесав затылок. Для объяснений его фразы не достаточно:
— Собрание через десять минут, Тея.
Я настороженно перевожу взгляд с Берта на Эрика и протягиваю:
— Я знаю. Вы мне об этом напомнили раз двести. Я собиралась туда пойти.
Они считают меня сумасшедшей? Серьезно думают, что я могу забыть, когда они напоминали при каждой нашей встрече?
Берт кивает и деятельно заявляет:
— Замечательно. Мы так и подумали и зашли, чтобы тебя проводить.
Нет, они правда считают меня чокнутой. Маршрут до кабинета, где обычно проходят собрания, не такой уж сложный. Серьезных травм головы у меня не было, на амнезию не жалуюсь. К чему это странное сопровождение?
Приподняв брови, я аккуратно намекаю:
— Спасибо, конечно, я всегда рада вашей компании, но я вполне в состоянии дойти сама. Думаете, меня кто-нибудь по дороге решит прикончить?
Невинная шутка, брошенная без задней мысли, вызывает странную реакцию. Берт поджимает губы и неопределенно передергивает плечами, а Эрик мрачно хмурится, буркнув:
— Никогда не будет лишним перестраховаться.
Ладно. Кажется, сумасшедшая здесь явно не я. Эти двое ведут себя слишком странно и подозрительно. Я скрещиваю на груди руки и вопросительно свожу брови. Эрик избегает моего взгляда, а Берт недоверчиво щурится и выпаливает:
— Ты что, так и не поговорил с ней?
Я вообще-то в комнате и прекрасно слышу, что он говорит, но высказать возмущение не успеваю. Эрик раздраженно морщится и заявляет:
— Не было подходящего момента, знаешь ли. Тея заслужила небольшой перерыв без всей этой ерунды.
Это мне уже действительно не нравится. Тревожный укол касается сознания, и в груди расплывается нехорошее предчувствие. Я открываю рот, чтобы задать вопрос, но никак не могу подобрать подходящие слова.
Зато Берт справляется отлично. С его губ срывается нервный смешок. Он недоверчиво вскидывает брови, открывает и закрывает рот и наконец взмахивает руками, уставившись на Эрика:
— С ума сойти! Да ты вообще спятил? Так нельзя, — возмущение причудливо смешивается в нем с недоверием и весельем. — Ну, знаешь что, сам разбирайся. Более подходящего времени не найти. Я подожду в коридоре.
Он действительно разворачивается и шагает к двери. Я собираюсь остановить его и уточнить, какого пегаса вообще происходит, но Эрик меня опережает. Голос у него становится непривычно нервным и напряженным:
— Эй, тебя это тоже вообще-то касается. С чего ты решил все сбросить на меня?
Берт замирает и оборачивается, окинув Эрика насмешливым взглядом. Губы растягиваются в хитрой улыбке, и он пожимает плечами:
— Да мне как-то не так принципиально. Я в любом случае буду на стороне Теи, — переведя взгляд на меня, Берт улыбается и подмигивает. — Имей это в виду, Тея, ладно?
Я бы с радостью имела это в виду, если бы понимала, о чем вообще речь, но Берт не оставляет времени уточнять. Он усмехается и стремительно скрывается за дверью, оставляя нас с Эриком в мрачной напряженной тишине.
Я жду минуту. Терпеливо позволяю Эрику собраться с мыслями и сказать все, что он собирается. Напряжение скручивается плотным узлом в животе, и больше я не выдерживаю. Разворачиваюсь и скрещиваю руки на груди, спрашивая:
— Так о чем ты должен со мной поговорить?
Да что это с ним? Эрик выглядит так, словно перед ним из книги вылезла по меньшей мере сотня утечек, а за спиной у него маленькие непросвещенные. Он хмурится, напряженный и мрачный, и посматривает на меня из-под спадающей на глаза челки. Еще немного, и переминаться с ноги на ногу начнет.
— Музы, да ты боишься, — с губ слетает смешок, и я недоверчиво покачиваю головой, отказываясь верить в такую ерунду. — Эрик, серьезно, какого пегаса? Ты с готовностью бросаешься на самые опасные утечки, но боишься поговорить со мной?
Он раздраженно поджимает губы, и я окончательно теряюсь. Не знаю, что могу сделать, и подхожу ближе, перехватывая его руку. Эрик поднимает голову, окинув меня задумчивым взглядом, и стискивает запястье. Голос садится и пропитывается бархатными нотками:
— Дело не в том, что я боюсь. Я не хочу на тебя давить. И вообще не хочу, чтобы тебе приходилось проходить через все это.
Звучит нелепо. Мы уже прошли через столько, что едва ли музы подкинут что-то пострашнее. Быстро выдохнув, я перехватываю его взгляд и отзываюсь:
— Ты меня пугаешь, ты понимаешь? Я понятия не имею, о чем ты говоришь, но ты на меня не давил. Ни в чем, — закусив губу, я наклоняю голову к плечу и задумчиво протягиваю, усмехнувшись. — Ну разве что пару раз, когда вообще не спрашивал мое мнение и решал все сам.
Эрик сконфуженно морщится, но даже не пытается оправдаться, и это самое жуткое. Я поднимаю руку, собираясь коснуться его щеки, но он перехватывает ее и прижимается губами к моим пальцам. По коже пробегают искры. Эрик отрывается от моей руки и опускает ее, все еще сжимая. Медовый взгляд впивается в мое лицо, и он тихо произносит:
— Знаешь, я люблю Академию, но тебя — сильнее. Так что просто поступай, как считаешь нужным, а я буду делать то, что должен.
Сердце спотыкается и замирает. Я распахиваю рот, но тут же захлопываю его. Все мысли, настороженность и напряжение исчезают, не выдержав натиска слов. Они все еще звенят в ушах.
Распахнув глаза, я глухо переспрашиваю:
— Ты... что?
Эрик поводит плечами и скомкано повторяет:
— Я буду делать то, что должен, потому что...
— Нет, — я дергаю головой и перехватываю его взгляд. — До этого.
Не надо заставлять его повторять. Я знаю, что хожу по чертовски тонкой грани. Если слова вылетели из Эрика случайно, он сделает все, чтобы отправить меня в пучину тоски и мрака и заставить забыть, но я не могу перебороть желание услышать это еще раз.
Эрик стискивает мою руку так, что кости хрустят, но я не издаю ни звука. Он смотрит прямо на меня и, облизнув губы, отчетливо проговаривает:
— Люблю тебя.
Что-то утыкается в горло. Я вздрагиваю, а по телу разносится волна тепла. Она смывает все мысли, тревоги и переживания. Все это не имеет значения. О чем бы он ни пытался мне сказать, это неважно. Самое главное он уже произнес.
Улыбнувшись, я тянусь к нему и касаюсь его губ своими. Рука Эрика проскальзывает к моей талии, обвивая и прижимая ближе к его корпусу. Я закрываю глаза и позволяю себе вынырнуть из реальности, наслаждаясь каждым мгновением мягкого теплого поцелуя.
Отстранившись, я перехватываю его руку и повожу подбородком. Улыбка так и не сходит с лица, когда я заявляю:
— К пегасам. Что бы там ни было, это не имеет значения. Пойдем.
Он не спорит и не сопротивляется. На мгновение в медовых радужках мелькает теплая радость, и этой секундной вспышки хватает, чтобы я перестала думать обо всем остальном.
Берт действительно ждет нас в коридоре. Вид у него такой насмешливо-торжествующий, что я не сомневаюсь ни на секунду — он слышал каждое слово. Да и ладно. Берт всегда был слишком любопытным. Эрик окидывает его предупреждающим взглядом, а Берт тут же вскидывает ладони, показывая, что и не собирался ничего говорить.
До кабинета мы добираемся в полной тишине. Я прислушиваюсь к ощущениям внутри. Слишком спокойно. Слишком все легко и радостно. Это подозрительно, я не привыкла к такому, но не готова сейчас отказаться от своей эйфории.
В кабинете собираются все, кроме членов Старшего Совета. Мы проходим к трем свободным местам на границе с книгоходцами из Организации и садимся, а я рассматриваю тех, кого пригласили.
Не так уж и много. Из Академии здесь только Гер. Он сидит, распрямившись, и смотрит строго перед собой. Ничего от того беззаботного парня, который рассеянно знакомился со мной в лаборатории. На щеке Гера тянется длинная царапина, покрывшаяся коричневой корочкой. Я понимаю, почему он не стал исцелять ее и никого не попросил. Шрамы — напоминание о том, что всем здесь пришлось стать героями, хотели они того или нет.
Я знаю, что на руках у Гера погиб Кит. Я слышала, что они дружили. Варвара тогда бросилась на его защиту, и Гер едва сумел выставить барьер, чтобы и она не стала героем посмертно. Эта маленькая история в пару строк отпечатывается на его лице, слизнув непосредственность и живость.
Он потерял не только Кита. Берт и Эрик тоже. Я почти не знала погибших книгоходцев, но теперь выучила все имена. Милана и Максим из отдела секретности, Артем и Есения из отдела сюжетных поворотов, Ярослав из отдела технического оснащения, Лиза и Арина из отдела надзора за артефактами, Денис и Тимур из отдела книжных повреждений. Они все заслужили, чтобы мы о них помнили.
Вежливое покашливание сбоку выдергивает меня из мрачных мыслей. Я поворачиваюсь и сталкиваюсь с прямым синим взглядом. Девушка напряженно перебирает пальцами подол черной юбки. Широко распахнутые глаза, острые черты лица, черные волосы. Рита. Кажется, она постоянно сидела рядом с Матвеем.
Узнавать, что ей от меня нужно, совсем не хочется. Я не слышала от членов Организации ни одного упрека за смерть их лидера, но жду их так, словно они смогут снять с меня вину. Несмотря на предостерегающую мысль, я вопросительно приподнимаю брови и наклоняю подбородок.
Рита нервно выдыхает и, передернув плечами, вскидывает голову. Вопрос из нее вылетает сухой и напряженный:
— И что нам теперь делать?
Эрик рядом напряженно поворачивается. Я физически чувствую его удивление, но его не сравнить с моим. Меня прибивает к стулу. Распахнув глаза, я молчу, словно есть хоть малейший шанс, что Рита обращается не ко мне, но она терпеливо смотрит прямо на меня. Ничего больше не остается.
Настороженно пожав плечами, я протягиваю:
— Без понятия, — такой ответ Риту явно не устраивает, и я торопливо добавляю. — А что вы обычно делаете?
Что за прекрасный вопрос пришел мне в голову? Они мрачно смотрят на всех вокруг, планируют освобождение безумных богинь и тихо ненавидят книгоходцев из Академии. Нет, к пегасам. Нужно избавиться от предрассудков. Если бы не Организация, мы бы все уже давно умерли. И дело не только в Матвее.
Рита смеряет меня таким взглядом, словно ей приходится разговаривать с пятилетним ребенком и при этом обращаться к нему с уважением. Могла бы нахамить, послать, в конце концов, бросить в лицо обвинения. Кто ей теперь запретит?
— То, что прикажет лидер, — сухо отвечает Рита.
Мне не нравится ее взгляд. Становится не по себе. Эрик успокаивающе поглаживает мою ладонь, а я неопределенно повожу плечами и, осознав, что Рита ждет от меня какого-то ответа, все-таки выдавливаю:
— Понятно. Ну, не знаю, тогда выберете нового лидера, и пусть он...
Рита раздраженно встряхивает черными волосами. Она морщится и воинственно заявляет:
— Это так не работает. Нельзя выбрать лидера. Правила конкретные и очень четкие.
Музы, да что она от меня хочет? Я понятия не имею, что там за правила у Организации. У них какой-то кодекс? Сборник правил? Домострой? Я кодекс Академии-то не то чтобы полностью прочитала, а сейчас и половину идиотских запретов не вспомню. Странно рассчитывать, что я пойму, о чем она говорит.
Уставившись на Риту, я выдавливаю вежливую улыбку. Слова никак не желают подбираться. Я понятия не имею, что можно ей ответить, и решаю, что молчание — лучший вариант.
Рита тяжело вздыхает и покачивает головой. Смотрит на меня так, словно я полная идиотка и не понимаю очевидных вещей. Словно не хватило мне этих высокомерных взглядов в Академии в свое время.
— Наш покойный лидер, — она выдерживает паузу, прикрыв глаза, и я напряженно сжимаюсь от синхронного выдоха остальных членов Организации, — дал вполне четкие указания, — Рита оглядывается, а я раздраженно поджимаю губы. В чем гребаная проблема? Пусть выполняют указания и не достают меня. К чему эта идиотская сцена? — Следовать за Вами.
Уши закладывает. Я вижу, как двигаются губы Риты, слышу ее слова, но никак не могу уловить смысл. Я что-то упускаю. Что-то понимаю не так.
Взгляды всех собравшихся впиваются в меня. По кабинету разливается кристальная тишина. Я беспомощно оборачиваюсь к Эрику и Берту, но их вытянутые лица не помогают разубедиться в услышанном.
Нет. К черту. К пегасам. К музам.
Выжидающий наклон головы и сведенные брови Риты становятся последней каплей. Нервно дернувшись, я мотаю подбородком и сипло выдаю:
— Что? — повторять она не собирается, словно понимает, что я и так прекрасно все расслышала. У меня не остается выбора. — Нет. Понятия не имею, что там придумал Матвей, но меня он забыл поставить в известность. Это невозможно. Какая-то чушь. Ерунда. Так нельзя.
Поток отрицаний все никак не стихает, но особого впечатления ни на кого не производит. Рита и ее товарищи смотрят так спокойно, словно каждый лидер Организации поначалу отнекивается от своей должности. Гер сидит, распрямившись, и лицо его не выражает ничего — он будто и не сомневался, что так сложится. Я оборачиваюсь к Берту и Эрику.
Берт широко распахивает глаза, но застывает с раскрытым ртом, никак не помогая и ничего не говоря. Надежда остается только на Эрика. Я жадно всматриваюсь в его лицо, выпрашивая хоть каплю поддержки, но он быстро сжимает мои пальцы и выпаливает:
— Подожди, Тея. Не горячись. Обдумай все хорошо.
Что обдумать? О чем тут думать? Какая, к пегасам, Организация? Если это тонкий намек, что Академия собирается меня вышвырнуть, то стоило предупредить заранее.
Задохнувшись возмущением и недоверием, я смотрю на Риту, а она пожимает плечами и добавляет:
— Лидер предупреждал, что Вы можете поначалу отреагировать очень бурно. Даже сказал, что можете отказаться. Нам велено ждать.
Пегасы подери этого Матвея. Он слишком много на себя берет. Какого черта он вообще умудрился оставить завещание? Нет. Он не мог идти со мной в Библиотеку с полным пониманием, что не вернется.
Это слишком жестокая мысль, чтобы с ней смириться. Я не справляюсь. Она оглушает, прибивая к стулу, и я бездумно смотрю в одну точку, перебирая в голове обрывки мыслей.
Зачем Матвею так поступать? Он не идиот — это уж точно. Наверняка он все продумал и хотел чего-то добиться. Если у него был какой-то гениальный план, в котором я должна принимать участие, стоило поставить меня в известность. Я совсем не понимаю.
Пока я борюсь с нелепыми догадками и предположениями, в кабинет проходят господин Голуб, госпожа Демьянова и господин Романов. В дверях показывается госпожа Русак. Окинув всех цепким взглядом, она останавливается на мне и сухо выдает:
— Теодора, на минутку.
Ничего хорошего это не предвещает. Моя уверенность в том, что после внезапного наследия Матвея ничто не сможет меня удивить, погасает. Я не хочу никуда идти. Жалобно оглядываюсь на Берта с Эриком — они же так упорно собирались меня сопровождать, — но сейчас они просто кивают на коридор. Тут их ничего не смущает.
Все словно участвуют в заранее подготовленном и обдуманном плане, а меня забыли предупредить. Чувствую себя полной идиоткой. Эрик поглаживает мои пальцы и ободряюще улыбается:
— Все нормально, иди. Им ты можешь доверять.
Им могу. А кому нет? Что вообще происходит? Почему после всего случившегося кому-то можно доверять, а с кем-то лучше не связываться? Разве чудовищные потери и общая трагедия не сплотили и не объединили нас?
Стоит мне выскользнуть в коридор, как желудок скручивает неприятным предчувствием. Госпожа Русак не одна. Рядом с ней стоит госпожа Брик, и они оборачиваются ко мне, вцепившись задумчивыми, но полными уверенности взглядами.
Малодушное желание развернуться и сбежать приходится отгонять волевым усилием. Сглотнув, я сжимаю кулаки и шагаю к ним, а они тут же двигаются навстречу. Госпожа Брик выдавливает улыбку, и по коже проходится мороз. Музы, да она никогда мне не улыбалась. Какого пегаса?
— Послушай, Теодора, — госпожа Русак наклоняется и сразу переходит к делу, — ты должна хорошо понимать, что будет происходить дальше. Сомневаюсь, что Эрнест и Альберт смогли полностью объяснить тебе, насколько это важно.
Они меня подставили. Это очевидно. Как еще это назвать? Я явно должна понимать хоть что-то из слов госпожи Русак, но в груди только уверенными толчками разрастается беспокойство. Что за очередная катастрофа?
Я не они и подставлять их не собираюсь, поэтому неопределенно мычу и повожу плечами. Госпожа Брик настороженно хмурится и, подавшись вперед, уточняет:
— Что именно они тебе сказали?
Соберись, Теодора. Нужно выдавить хоть что-то.
— Ну, — неопределенно протягиваю я, пытаясь выиграть хоть пару секунд. Что мне сказал Эрик? Едва ли Брик интересует признание в любви. — Что Академия очень важна.
Что он любит Академию. Предположим, я поняла его посыл. Госпожа Русак недоверчиво размыкает губы. Ее глаза расширяются, а с госпожи Брик слетает маска вечной сдержанности и спокойствия.
Она взмахивает руками и шикает:
— Что? Музы, и это все? Это просто невозможно. Что за безответственное отношение? Ведут себя как дети...
— Тише, Кира, — выдыхает госпожа Русак. Брик замолкает, а госпожа Русак задумчиво ударяет указательным пальцем по подбородку. От ее внимательного взгляда становится не по себе. — Мы не можем оставлять Академию без Главы.
Я натужно сглатываю. Не хочу слышать, что она собирается сказать. Я буду обманываться до последнего. Госпожа Русак хочет выдвинуть свою кандидатуру или предложить госпожу Брик. Может, им нужна помощь дочери бывшего Главы. Это логично и понятно. В этом есть хоть какой-то смысл.
От деловитого кивка госпожи Брик сводит желудок. Я перестаю верить в свой самообман, а госпожа Русак разрушает его окончательно:
— Будут споры. Ситуация непростая, ты наверняка и сама догадывалась, — я бы догадалась, если бы вообще об этом думала, но было как-то не до того. Какая разница, кто станет Главой Академии книгоходцев, если все книгоходцы исчезнут? Они теряют суть. — Титул твой по праву. Правила вполне четкие. Пусть остальные выдумывают всякую чушь, но мы не дадим им переврать кодекс. Юридически все это довольно просто и понятно...
Я не слышу, что она там говорит дальше. Мне плевать на юридические аспекты наследования титула. Почему они все ведут себя так, словно я этого хочу?
«Я люблю Академию, но тебя — сильнее». Эрик — чертов придурок. Можно было бы сказать более очевидно, а не бросаться туманными намеками.
Пальцы сводит дрожью, но с губ слетает нервный смешок. Лидер Организации и Верховный Книгоходец Академии. Прекрасное сочетание. Просто потрясающе.
Госпожа Русак замолкает, смерив меня раздраженным взглядом, словно я мешаю ей втолковывать мне прописные истины. Она приподнимает тонкие брови и выжидающе смотрит на меня.
Какой из меня Глава? Музы, я прикончила всех членов Академии. Я пожертвовала каждым из них. Пусть только в книге, но я ведь не знала об этом. Разницы никакой.
Подбородок дергается из стороны в сторону. Это просто смешно. Они поставили на худшего кандидата. Того, кто никогда не планировал бороться за это место.
— Нет у меня никакого права, — тихо выдыхаю я, прямо встречая возмущенный взгляд госпожи Брик. Госпожа Русак щурится, но дает мне высказаться, и я продолжаю. — Пусть это место займет кто-то достойный. Кто-то, кто действительно обладает всеми необходимыми качествами. Например, Вы, госпожа Русак. Или Вы, госпожа Брик. Вы же были заместителем последнего Главы. Вполне логично.
Госпожа Брик медленно выдыхает и качает головой, обрывая во мне надежду на быстрое решение проблемы. Голос у нее становится непривычно мягким и тихим:
— Ни у одной из нас нет главного качества, Теодора, — она награждает меня тоскливым взглядом и произносит слишком очевидное. — Нет семейной истории. Нет способности, на которой все держится. Нет впитанных с кровью принципов.
Каких, к пегасам, принципов? Их ослепила неготовность отступать от правил. Похоже, Матвей видел меня яснее всех. Почему остальные не замечают, что мои принципы не то что не соответствуют духу Академии, а попросту противоречат основным пунктам кодекса. Хорош Глава, который нарушает правила так часто, что и не сосчитать.
Не выдержав ласкового взгляда госпожи Брик, я дергаю головой и вскидываю подбородок, с вызовом посматривая на госпожу Русак:
— Вы серьезно? Это просто глупо. Я не могу. Мне это совсем не подходит. Вам что, плевать на Академию?
Спокойно. Нельзя заставить кого-то стать Главой Академии против его воли. Так не бывает. Интересно, отец хотел принять титул? Музы, наверняка. Он с детства рос с мыслью о том, что рано или поздно станет Верховным Книгоходцем. Пусть неожиданно рано, но он все же был готов и знал хотя бы о теоретической такой возможности.
Госпожа Русак скрещивает руки на груди. Серый взгляд проскальзывает по мне безжалостным лезвием, и она едва размыкает губы, заявляя:
— Я ведь предупреждала тебя, Теодора. Говорила, что тебе нести эту ответственность и вину до конца жизни. Это долг. От него нельзя отмахнуться.
Я застываю, растеряв все мысли. Паршивая манипуляция. Худшая, которую могла выбрать госпожа Русак. Это нечестно.
За что я должна нести ответственность? За то, что я дочь Филиппа? За смерть Вознесса? Дианы, Рады, Матвея? Они все погибли, считая, что защищают что-то важное. Что-то важнее их жизней и моих желаний.
В горло толкается колючий ком. Я не могу принять это. Я никого не просила идти на такие жертвы. Почему я должна нести ответственность за их выбор? Почему вина сворачивается змеиными кольцами в грудной клетке и пульсирует так ярко, что дыхание спирает?
Мотнув головой, я пытаюсь еще раз, но голос сипнет:
— Какой из меня Глава? — бросив умоляющий взгляд на Русак, я не нахожу в ней ни грамма сочувствия и поворачиваюсь к госпоже Брик. Та понимающе поджимает губы, но не похоже, что меняет мнение. — Я не могу принимать решения. Я не готова к такому.
Последние аргументы слетают с языка, но я уже знаю, что они бессильны. Я сама в них не верю. Убедить Русак или Брик не выйдет тем более. Просто есть обязательства, которые тебе приходится принимать, хочешь ты того или нет. Никого не волнует, что ты к ним не готов. Никто не готов.
Госпожа Русак скрещивает руки на груди и окунает меня в голубую непреклонность, окинув твердым взглядом:
— Ты уже принимала решения, Теодора, — я даже не пытаюсь спорить, но она все равно разбивает мои мысли. — Решения, достойные Верховного Книгоходца.
Это какие же, музы? Позволить Раде умереть? Выбирать между одним близким и остальными? Смотреть, как все умирают, чтобы Академия продолжала жить?
Ногти царапают ладони. Я тяжело сглатываю и облизываю пересохшие губы. Мне нужно принять это. В конце концов, я уже действительно принимала важные решения. Одно из них погубило всех книгоходцев. Едва ли я смогу сделать что-то хуже.
Мысль внезапно успокаивает. Я поднимаю голову, и госпожа Брик облегченно выдыхает, прикрыв глаза. Кажется, она действительно переживала, что я могу отказаться. Зато госпожа Русак точно знала, что выбор у меня только формальный.
Она меняется в лице так внезапно, что я испуганно выдыхаю. В голубых радужках проскальзывают теплые искры, и госпожа Русак подается вперед. Ладонь опускается на мое плечо, и она кивает, одарив меня короткой сдержанной улыбкой:
— Ты не одна, Теодора. Не бойся.
Эрик с Бертом говорили то же самое. Мне вполне достаточно только их, но двое учителей из Старшего Совета — неплохая опора. Они уж точно не позволят натворить еще больше глупостей.
Я благодарно киваю и, подчиняясь взгляду госпожи Русак, шагаю обратно в кабинет. Вялые разговоры там стихают, стоит мне зайти. Я не обращаю на это внимания и слепо добираюсь до своего места. Мысли скользят в голове ласковым ветерком, не задерживаясь и не обретая четкость. Я словно думаю сразу обо всем и ни о чем.
Эрик касается моего колена и наклоняется, тихо уточняя:
— Ты как?
Отличный вопрос. Я понятия не имею, что можно на него ответить. Неопределенно передергиваю плечами и оборачиваюсь, но вместо рвущихся обвинений вылетает только вялый упрек:
— Ты мог бы предупредить, чего от меня ждешь.
Эрик выдыхает и сжимает пальцы. Его взгляд проскальзывает по моему лицу, и он отзывается:
— Я все сказал, Тея. Я жду, что ты прислушаешься к себе, и приму любое твое решение. Я не собирался тебя заставлять и убеждать.
Каждое слово, каждый звук пропитан такой уверенностью, что я невольно подаюсь вперед. Хочется запустить пальцы в волосы Эрика и прижаться к нему. Закрыть глаза и провалиться в то, что он говорит. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком серьезное решение для него.
— Спасибо, — успеваю отозваться я, прежде чем дверь хлопает и в кабинет входит последний член Старшего Совета.
Я рассеянно обвожу взглядом поредевшую компанию книгоходцев. Среди Старшего Совета не хватает троих — господина Пименова, госпожи Новак и господина Маркова. Госпожа Русак поднимается и, бегло осмотревшись, начинает:
— Что ж, раз все соизволили собраться, можем приступать, — она выдерживает паузу, а я все еще слышу непривычные едкие нотки в ее голосе. — Прежде чем мы приступим к обсуждению насущных проблем, нам предстоит не менее сложное решение. Академия не может и дальше существовать без Главы. Кризисные времена закончены, мы должны определиться с новым Верховным Книгоходцем, как того требуют правила.
Неужели это все действительно нужно разъяснять и аргументировать? Я никогда не привыкну к этим витиеватым подводкам и уж точно не смогу разговаривать так же.
Господин Лужнов щурится и подбирается, вскидывая руку:
— Позвольте. Кто сказал, что кризис миновал? На основании чего мы делаем такой вывод? Потому что какая-то девчонка так сказала? Глупость...
— Полегче, — сплевывает Берт, и от угрозы в его позе становится не по себе. Я не думала, что он может говорить так ядовито. — Эта девчонка спасла Академию. Имейте хоть немного благодарности за то, что живы.
Я бросаю на Берта успокаивающий взгляд, но он даже не смотрит в мою сторону. Господин Лужнов морщится, уставившись на Берта, и раздраженно поводит плечами. Пышные усы над губой вздрагивают, когда он процеживает:
— Мы все забываем, из-за кого все это началось...
— Это уже обсуждалось, — обрывает Эрик, и я чувствую, как напрягаются его руки. — Нельзя сваливать всю вину на Теодору. Если мы снова собираемся обсуждать одно и то же, я не вижу смысла в этом собрании.
— Младший Совет слишком много себе позволяет, — шикает госпожа Земель, сверкнув выцветшими глазами.
Уверена, Берт с Эриком молчат, только потому что слишком хорошо воспитаны, чтобы хамить женщинам в возрасте, но спокойная уверенность в собственной правоте отражается на их лицах. Сведенные брови красноречиво показывают, о чем они оба думают.
— Это не предмет обсуждения, — строго прерывает Русак. — Полномочия временно исполняющего обязанности заканчиваются сейчас. Мы должны решить, кто станет новым Главой Академии.
Господин Лужнов возмущенно поджимает губы и несогласно качает головой, но больше не спорит. Я не знаю, что его останавливает — предостерегающий взгляд Русак или какие-то правила Академии, которые мне незнакомы. Не так уж и важно. Главное, что он молчит.
Госпожа Брик поднимается и серьезно проговаривает:
— Как заместитель последнего Главы Академии я предлагаю кандидатуру Теодоры. По всем законам Академии она единственный полноправный наследник. Правила четкие и понятные. Здесь нет никакой спорной ситуации. Наши обстоятельства предусмотрены кодексом, так что любое иное решение я могу назвать только незаконным.
Я медленно выдыхаю и опускаю голову. Ко мне приковываются такие разные взгляды, что я теряюсь в них и стараюсь перестать осознавать. Пусть все просто идет своим чередом. Никто не просит меня вмешиваться, и с этим я точно могу справиться.
— Я не согласна, — сухо заявляет госпожа Земель, тряхнув седеющими волосами. — Мы должны провести выборы.
Госпожа Русак словно борется с желанием закатить глаза. Качнув головой, она с нажимом проговаривает:
— Выборы предусмотрены только в ситуации, когда у Главы нет наследника. Это нарушение кодекса. С чего Вы решили, что можете поступать, как Вам вздумается?
Госпожа Земель уязвленно морщится. Ее взгляд проходит по мне неприязненной волной, и она пожимает плечами:
— Где это видано, чтобы Главой Академии становился чужак? Эта девчонка — посторонняя...
— Теодора — полноправный член Академии, — сухо отрезает Эрик. — И по результатам выборов она член Младшего Совета. Все условия соблюдены.
Я распахиваю глаза, но изо всех сил стараюсь сдержать удивление. Что это за выборы? Когда они прошли? Почему меня никто не предупредил? Впрочем, учитывая, что Берт и Эрик — единственные оставшиеся члены Младшего Совета, они могли договориться об этом в любом разговоре, хоть сегодня за завтраком.
Голоса сливаются в неразборчивые споры. Я прикрываю глаза, потирая переносицу. Почему они так сопротивляются? Им не нравлюсь именно я или они боятся потерять свою власть? Люди слишком быстро к ней привыкают. Можно их понять, но я не собираюсь устанавливать новые правила.
Хотя, возможно, идея распустить Старший Совет и собрать его заново не так уж и плоха.
— Все, что Вы говорите, верно, — сочащимся издевкой голосом начинает господин Голуб, вырывая меня из мыслей. — Но только для случаев, когда наследник один.
Интригующая пауза оказывается слишком действенной. Я распахиваю глаза и удивленно моргаю. Кир мертв, да он и не сын Филиппа. У меня есть еще какие-то родственники? Музы, если так, то я с радостью откажусь от всех титулов.
Госпожа Русак поводит подбородком и устало заявляет:
— Это и есть наш случай, — она разбивает мои надежды, но разочарование оказывается не таким уж и сильным. Все это неважно. У меня есть семья. Пусть мы и не связаны кровью. — У Филиппа только один ребенок, и это Теодора.
Брик кивает, а господин Голуб растягивает губы в неприятной улыбочке. Он наклоняет подбородок и, перестав мелко кивать, пожимает плечами:
— Но после Филиппа у нас был другой Глава. У него тоже есть наследник, — внутренности скручивает, и я нервно оборачиваюсь на Эрика, но он на меня даже не смотрит. Сверлит взглядом господина Голуба, пока тот продолжает. — Я предлагаю провести выборы хотя бы между Теодорой и Эрнестом.
Почему они не берут в расчет Берта? Он недостаточно удобная кандидатура для них? Раздражение закручивается в груди плотным узлом, и я оборачиваюсь к Берту, но он не кажется ни обиженным, ни разочарованным. Наверняка радуется, что все эти сложности обошли его стороной. Берт никогда не стремился к власти.
Госпожа Русак открывает рот, но господин Голуб ее перебивает:
— Глава двадцать восемь, параграф четырнадцать, пункт тринадцать. Если Вы собираетесь оспорить мое предложение, то идете против кодекса Академии.
Мысли снова возвращаются к Эрику, и я выпадаю из споров. Если есть такая возможность, то Эрик действительно лучший кандидат. Так будет правильно. Это лучше для Академии. Человек, который рос, впитывая ее правила, знает их и уважает. Он может вести за собой. Он умеет быстро принимать решения и нести за них ответственность. Я бы пошла за ним куда угодно, и остальные тоже пойдут.
— Прекрасно, — сухо отрезает госпожа Русак, хотя лицо ее говорит ровно об обратном. — Тогда проведем выборы. У нас два кандидата — Эрнест и Теодора.
У нас ничего спрашивать не собираются, словно никому и в голову не приходит, что мы можем иметь свое мнение на этот счет. Я бы с радостью заявила, что Эрик — гораздо лучший кандидат, но никто не спрашивает, и я просто смотрю на него, задумчиво нахмурившись.
Он знал об этом? Почему молчит? Почему не сказал мне ничего? Почему упорно не смотрит на меня, а просто стискивает руку?
Это все не имеет значения. Я доверяю ему. Если ему нечего сказать, если он считает, что лучше промолчать, значит, так правильно. Я просто принимаю это.
Короткие условия голосования проходят мимо, как только я слышу, что нам с Эриком голосовать нельзя, как и книгоходцам из Организации. Я даже не хочу смотреть, кто за кого голосует, но взгляд все равно тянется к поднятым рукам, когда госпожа Русак называет имя Эрика.
Я не могу посчитать. Сбиваюсь и пробую снова, но просто смотрю, как Гер поднимает ладонь, а Берт не двигается. Гер виновато поглядывает на меня, но едва ли у него есть причины. Я прекрасно понимаю. Я бы сама голосовала за Эрика.
Берт поднимает руку, когда Русак называет меня. Я опускаю голову и перестаю пытаться понять результаты. Ладони потеют, и я нервно перебираю края платья, пытаясь сконцентрироваться на плече Эрика. Напряженное и теплое, оно прижимается к моему, и от точки соприкосновения расходятся волны уверенности и спокойствия.
Все будет правильно. Эрик получит место, которое подходит ему как никому другому. Я не оставлю его в этом, но по крайней мере не буду чувствовать себя самозванкой.
Ошибка такая очевидная, но я все равно ее совершаю. Поднимаю голову и натыкаюсь взглядом на лицо госпожи Брик. Она медленно выдыхает и поджимает губы, покачивая головой, а господин Голуб торжествующе ухмыляется.
Не нужно озвучивать результаты. Все и так ясно. На мгновение в груди раздается укол досады, но я упрямо отгоняю его. Такое решение должно дарить спокойствие, а не разочаровывать.
Госпожа Русак щурится и открывает рот, но ее опережает спокойный низкий голос рядом:
— Я отказываюсь от своих голосов в пользу Теодоры.
Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь, уставившись на Эрика. Глаза округляются, а он даже не смотрит на меня. Сидит, уверенно распрямив плечи, и лицо у него такое спокойное, словно совершенно ничего не произошло.
Вот же подлость! Что это, если не самая настоящая подстава? Он молча сидел все это время, не спорил, соглашался со всем, чтобы вот так просто отдать мне голоса? С чего, музы? Это глупость.
Я не успеваю возмутиться. Господин Голуб гневно сужает глаза и начинает:
— Ты не можешь просто...
— Вообще-то могу, — не моргнув, отзывается Эрик. — Это мое право. Отказаться в пользу кандидата, которого я считаю более достойным. Изучайте кодекс, господин Голуб.
У меня не остается слов. Меня словно парализует. Я просто смотрю на Эрика и пытаюсь осмыслить, что только что произошло. Вместо осознания реальности в голове снова и снова крутятся его слова.
Кандидат, которого он считает более достойным. Это правда? Эрик действительно так думает? Почему? Почему он ничего не говорил мне все это время? С чего он сделал такие выводы?
Я не сомневаюсь, что никогда не услышу ответов на свои вопросы, и тону в отдаленных мыслях. Думать о последствиях не выходит. Госпожа Русак довольно улыбается. Госпожа Брик бросает на меня короткий торжествующий взгляд. Меня обволакивает спокойствие, хотя мгновение назад усидеть на стуле было выше моих сил.
Голос Риты настолько выбивается из картины происходящего, что я вздрагиваю и резко оборачиваюсь к ней:
— Это невозможно! Нельзя быть одновременно и лидером, и Главой Академии.
Звучит логично. Определенно нельзя воевать с самим собой.
Я бросаю вопросительный взгляд на госпожу Русак, но та только едва заметно поводит плечами, оставляя ответ на мне. И это они называют помощью? Это в их представлении не быть одной?
Попытка отыскать поддержку у Эрика или Берта тоже проваливается. Берт просто ободряюще улыбается, а Эрик пожимает плечами, предлагая мне самой разбираться. Отличный подход. Что ж, это на их совести. Они сами предоставили мне право выбора.
— Думаю, нам надо многое пересмотреть, — окинув всех беглым взглядом, начинаю я.
Рита хмурится, недоверчиво посматривая на меня. Она явно не понимает, о чем я, и настороженно подается вперед. Господин Голуб сконфуженно поджимает губы, но не вступает в спор. Видимо, противоречить Главе Академии он уже не готов.
Выжидающая пауза заставляет меня выдохнуть и продолжить:
— Мы смогли увидеть и убедиться, что у нас получается работать сообща. Пусть у нас есть некоторые различия в обычаях и правилах, но, думаю, мы сумеем преодолеть эти противоречия. Думаю, стоит начать с объединения того, что когда-то было одним целым.
По кабинету пролетает недоверчивый гомон. Кто-то хмыкает, кто-то просто перешептывается, другие возмущенно бормочут. Госпожа Брик поджимает губы, пряча улыбку. Я выдыхаю и опускаю взгляд.
Им придется смириться, раз уж вынудили меня принимать решения. Менять его я не собираюсь. Давно пора положить конец этой идиотской борьбе ни за что. Мы все потеряли слишком многих. Выжить можно, только объединившись.
Эрик толкает меня в плечо и, наклонившись, хмыкает:
— И ты еще что-то говоришь о том, что не готова? — он сводит брови и, поймав мой непонимающий взгляд, поясняет. — Звучишь так, будто тебя с рождения учили выдавать формальные приказы.
Повернувшись к Эрику, я сталкиваюсь с насмешливым искрящимся взглядом, и возмущение застревает в глотке. Он выглядит таким счастливым. Уголки губ поднимаются, и я тону в медовом одобрении, которое вытесняет все остальные мысли.
— Отлично, — заявляет госпожа Русак, возвращая внимание. — Если мы закончили с обсуждением формальных вопросов, то можем перейти к следующему. Теодора, расскажешь нам, в чем, собственно, дело?
Со всеми этими выборами, спорами и назначениями, я уже умудрилась забыть, что есть вообще-то вопросы поважнее. Коротко кивнув, я поднимаюсь и, одернув рукава рубашки, достаю Книгу. Любопытные взгляды тут же соскальзывают с моего лица и приковываются к кожаной обложке.
Не уверена, что всем здесь действительно стоит это знать, но, с другой стороны, тайны не привели ни к чему хорошему. В конце концов, что-то действительно важное мы всегда сможем уточнить потом.
— Эта Книга — сборник правил, по которым работает Библиотека, — выдохнув, начиная я, пытаясь собрать скачущие мысли. — Я могу вписать туда новые пункты. Сейчас там остались только основные. Те, которые невозможно вырвать из книги даже с помощью моей крови. Мы должны все обдумать и вписать новые. Библиотека — важное место не только потому, что там хранятся все когда-либо существовавшие книги. Там также хранятся книги жизни. И задача библиотекарей в первую очередь заключается в их защите.
Закончив, я замолкаю, позволяя всем осмыслить услышанное. Углубляться в правила и законы, навсегда вошедшие в книгу, не стоит. Для господина Лужнова информация и так оказывается шокирующей — он сводит брови и распахивает глаза.
Пока остальные переговариваются и те, кто знает, объясняют другим, что такое книги жизни, я перевожу дыхание и поглядываю на Эрика. Он ободряюще кивает, и от безусловного согласия в его взгляде становится спокойней.
Распрямившись, я покашливаю, возвращая внимание, и продолжаю:
— Думаю, нам нужно собрать комиссию, которая изучит уже записанные правила и создаст новые, чтобы все предусмотреть. Нужны разные мнения. Нужно, чтобы не оставалось лазеек и чтобы эта Книга не давала слишком много власти. Боюсь, второй войны с Библиотекой мы не переживем. Лучше до такого не доводить.
Госпожа Брик задумчиво хмурится и, посмотрев на меня, уточняет:
— Вы думаете, — я чуть не закашливаюсь от такого вежливого обращения от вечно снисходительной и недовольной мной госпожи Брик, — что нужно всем рассказать про Библиотеку и новые правила?
Сложный вопрос. Слишком сложный, чтобы я действительно принимала решение в одиночку. Факторов так много, что я никак не могу все их обдумать и взвесить.
Неопределенно поведя плечами, я отзываюсь:
— Честно, не знаю. Наверное, этот вопрос стоит вынести на голосование. Я думаю, — запнувшись, я потряхиваю головой и все-таки признаюсь, — не всем стоит об этом знать. Мы должны не пользоваться этим знанием в своих интересах, а обеспечить сохранность Библиотеки. Нужно все хорошо обдумать.
Одобряющий кивок Эрика порождает согласный гул, и я облегченно выдыхаю. Все еще непривычно, что на меня смотрят так внимательно и ловят каждое слово. Я даже не могу отыскать среди собравшихся тех, кто очевидно не согласен.
Тайны — всегда путь к катастрофе, но и выдавать всем вокруг такую информацию не звучит как хороший план. Я не знаю, как поступить правильно. Боюсь, здесь нет верного ответа.
— Что случилось с библиотекарями? — подает голос госпожа Земель, напряженно качнувшись вперед.
Вопрос повисает в кабинете мрачной тяжестью. Все подбираются и смотрят на меня так внимательно, словно я действительно знаю ответ.
Музы, если бы я только знала. У меня есть предположения, но, кажется, это единственное, что есть у всех нас.
— Книгоходцы, погибшие в книгах, принимали обличие библиотекарей по правилам, которые я вырвала, — сглотнув, осторожно начинаю я. — Там же было прописано, кто становится Библиотекарем. Больше этих страниц в книге нет, — облизнув пересохшие губы, я вскидываю голову. Голос вздрагивает, но я все-таки произношу. — Я думаю, они мертвы. По крайней мере, ни в Библиотеке, ни в реальном мире их больше нет.
Досада царапается изнутри грудной клетки, но я отгоняю ее. Как бы ни было заманчиво вернуть близких таким способом, стоит не забывать, как менялись библиотекари. Это не те, кто погиб в книгах. Только их безвольные озлобленные оболочки, подчиняющиеся Библиотекарю.
Правила Библиотеки наверняка могут многое, но возвращать к жизни — слишком даже для этой Книги. Это противоестественно. Никто не должен вмешиваться в такие вещи.
— Что насчет новых библиотекарей? — сузив глаза, уточняет господин Голуб.
Я отмахиваюсь от кольнувшей тревоги. Он не настолько глуп, чтобы, не получив других титулов и власти, решить побороться за этот. Больше у Библиотекаря не будет столько сил. Придется сделать упор на обязанности.
Облизнув губы, я повожу подбородком и заявляю:
— Не думаю, что для защиты Библиотеки действительно нужна такая армия. Использовать погибших книгоходцев мы точно не будем. Нужен Библиотекарь, которого мы наделим достаточными силами, чтобы охранять книги жизни. Все эти правила предстоит продумать комиссии.
Об этом говорить тяжелее всего. У меня есть условие, которое придется озвучить, но я все еще не верю, что могу такое заявлять. Однако я уже договорилась. Если никто не возражал против предыдущих моих слов, может, и с этими согласятся.
Выжидающие вопросительные взгляды заставляют собраться с мыслями и все-таки выдавить:
— Минеда, — имя слетает с языка сгустком напряжения, и все тут же подбираются. Эрик бросает на меня короткий удивленный взгляд, но тут же расслабляется, откинувшись на спинку стула. Этот доверительный жест помогает продолжить. — Она хотела бы занять это место. С некоторыми условиями с ее стороны и ограничениями с нашей. Она сможет читать все книги, сможет возвращаться в реальность ненадолго, но наделять ее большими силами мы не будем.
По кабинету разливается настороженная тишина. Я понимаю, почему они молчат. Я растерялась даже больше, когда она появилась и сказала, что хочет занять место Библиотекаря. Сложно было поверить, особенно учитывая, сколько времени она провела взаперти в книге. Обрекать себя на такую же судьбу — настоящее безумие.
Так я думала, пока не поняла, что для нее все выглядит иначе. Есть разница, когда ты заперт где-то без возможности выйти, и когда ты сам выбираешь отшельничество. Ей нравится наблюдать за происходящим, а иногда и принимать участие, но для нее гораздо привычней оставаться в стороне. Должность Библиотекаря еще и дает достойную цель.
Конечно, ничего подобного она мне не говорила, но я попыталась собрать подтекст в ее словах. Возможно, конечно, я ошибаюсь и совершаю чудовищную ошибку, обрекая всех нас на повторение истории, но ни одно решение не даст полных гарантий.
Если риск неизбежен, я выбираю знакомого врага, который даже как-то умудрился помочь.
— Теодора, — мягко начинает госпожа Брик, откашлявшись, — точно ли это разумное решение? Мы можем ей доверять?
А кому вообще можем? Честно пожав плечами, я прикрываю глаза и, набравшись сил, протягиваю:
— Если есть предложения лучше, я готова их выслушать. По крайней мере, она не человек и ее не сведет с ума ни власть, ни ответственность, ни время в Библиотеке. Сомневаюсь, что кто-то справится лучше.
Отправить туда книгоходца — все равно что выбросить кого-то из нас в другую жизнь. Все равно, что пожертвовать им. Так нельзя.
Взгляд скачет по задумчивым лицам. Все в кабинете молчат, взвешивая мои слова. Спорить никто не спешит, пока Берт аккуратно не уточняет:
— Откуда вообще идея? Она сама вызвалась?
В голосе Берта нет ни напряжения, ни недоверия. Я даже различаю нотки любопытства и оживляюсь, быстро закивав. С языка чуть не слетает признание, что я все еще чувствую себя должником перед ней из-за помощи. Не думаю, что всем здесь стоит об этом знать. Сама Минеда даже не заикнулась об этом, но, полагаю, если бы я решительно отказала ей, она бы не сдержалась.
Об этом мы никогда не узнаем. Возражений не находится ни через минуту, ни через пять. Тогда я расправляю плечи и заявляю уже увереннее:
— Мы еще обсудим этот вопрос с комиссией, как и ограничения для Минеды. Если появятся идеи лучше, — я пожимаю плечами, показывая, что готова их рассмотреть, но на деле слабо верю, что такое возможно.
Госпожа Русак осматривает всех собравшихся и подытоживает:
— Отлично. Мы пришли к соглашению по всем важным вопросам.
В меня врезается выжидательный взгляд, но я не понимаю, чего все ждут. Смотрю на Русак, на Брик, на всех остальных, пока не напарываюсь на теплый насмешливый взгляд Эрика. Он приподнимает брови, но я все равно ничего не понимаю. Тогда Эрик одними губами произносит:
— Заканчивай.
Музы, мне и в голову не приходило, что это должна сделать я. Уже? Еще же не было никаких официальных назначений. Похоже, мне придется внимательней перечитать кодекс Академии. Может, переписать там парочку правил, если это возможно.
Ладони покалывает. Я напряженно переплетаю пальцы, только сейчас ощутив, как на плечи обрушивается вся тяжесть новой ответственности, но в груди почему-то разливается теплая уверенная радость. Словно все так, как и должно быть. Словно только так и может происходить. Музы, с ума сойти.
— Что ж, — облизнув губы, я выдавливаю неуверенную улыбку и быстро добавляю. — Тогда мы можем закончить на сегодня.
Вопросительная интонация закрадывается в голос, но я киваю, подтверждая свои слова. Все тут же поднимаются со своих мест, стекаясь к двери. Госпожа Русак добирается до меня и, наклонившись, быстро произносит:
— Ты молодец, Теодора. Отдыхай сегодня. Завтра с утра обсудим все нюансы и формальности, которые нужно будет соблюсти.
От слов госпожи Русак, предвещающих очередное погружений в мир правил и законов, сводит желудок, но она уже уходит, оставляя в кабинете только меня, Эрика и Берта. Последний поворачивается ко мне и, широко улыбаясь, заключает в крепкие объятия:
— Отлично, Тея! Поздравляю!
В голове даже не вспыхивает мысль о том, что поздравлять вообще-то не с чем. Я улыбаюсь и благодарю Берта. Он отшагивает, выпуская меня, и по кабинету растекается странная тишина. Я не могу оставаться под светящимися взглядами Эрика и Берта и, нервно одернув рукава рубашки, уточняю:
— И что теперь?
Берт загадочно улыбается, словно раскрыл какую-то вселенскую тайну. Эрик наклоняет голову и пожимает плечами, просто отзываясь:
— Теперь пойдем на ужин?
Я растерянно моргаю, недоверчиво уставившись на него. Из головы разом вылетают все вопросы и опасения. Все вытесняет недоумение, и я переспрашиваю:
— На ужин?
Темные брови сводятся. Эрик покачивает головой и, окинув меня насмешливым взглядом, подтверждает:
— На ужин. Или ты думала, что Глава Академии не ужинает? Может, принести тебе ужин в кабинет или в спальню? Хочешь, чтобы мы выделили для этого специального человека?
Мне требуется мгновение, чтобы уловить насмешку. Сощурившись, я скрещиваю руки на груди и отвечаю:
— Только если понизить тебя до этой должности.
Эрик даже глазом не поводит. Обернувшись, он растягивает на губах улыбку и, пройдясь по мне откровенным взглядом, проникновенно отзывается:
— Все, что пожелает мой Верховный Книгоходец.
По коже пробегает волна мурашек. Берт рядом хмыкает, а Эрик берет мою руку и, переплетая наши пальцы, утягивает к двери. В голове все еще сквозит пустота, когда он добавляет:
— Можем прогуляться после ужина, если хочешь. Мы с Бертом попробуем рассказать тебе самое основное перед разговором с Русак.
Хмыкнув, я окидываю их сощуренным взглядом и улыбаюсь:
— Как мило с вашей стороны. Лучше поздно, да?
Вина ни на мгновение не проскальзывает на их лицах. Берт открывает дверь, пропуская нас вперед, и пожимает плечами:
— Все ведь закончилось хорошо.
Уголки губ вздрагивают. Все-таки значение имеет только результат. Кто бы мог ожидать такого от этих двоих.
Мы выходим в коридор, и я поглаживаю пальцы Эрика, пока в груди ширится и растет радостное предвкушение. Как бы там дальше ни было, история только начинается, и мне действительно повезло, что я шагаю в нее вместе с Эриком и Бертом.