Однажды в краснолуние

Ромина пряталась за сосновыми ветвями, издалека наблюдая за началом праздника. Стук сердца эхом отзывался горле и трепетал внутри ночным мотыльком. Девушка не стояла у костра, но тело в мгновенье покрылось липкой влагой, стоило только увидеть плавное движение, приближающееся к огню. Четыре светлых силуэта, как бестелесные духи, плутали между отдельно стоящими деревьями у берега. И вот пламя ярко осветило женщин - три белых безликих пятна и одно ярко-красное. Светлые одежды плавно соскользнули с тел и расстелились у ног помощниц. Женщины усадили невесту на прохладный песок и принялись распускать волосы невесты. Мерцание пламени играло в ниспадавших волнах волос, и блики отскакивали от них, теряясь в густой темноте.

«Ведь на ее месте должна быть я!» - мысленно кричала Ромина.

Приведчие, желающие стать свидетелями праздника, не спеша спускались к песчаному берегу. Обрывки громких разговоров и смеха глухо долетали до несчастной девушки. Когда помощницы бросили в костер цветы из волос, в ночной тиши раздались приближающиеся мужские возгласы, задорные свисты.

- Это он идет. - Шепнула Ромина и почувствовала, как тело озноб схватил.

Возгласы становились все громче, и вот Невласт, молодой улыбающийся мужчина, появился на заветном месте. В полутьме овальное лицо с убранными назад волосами казалось другим, будто что-то в мягких чертах изменилось. Настоя что ли выпил, чтоб возраст нагнать, под стать Адориану быть в глазах Высших? На пиру Ромина имела власть над чувствами, но сейчас, как назло, вспомнила ту ночь.

Ночь, когда Ромина больше не могла и не желала сопротивляться хитрому прищуру зеленых глаз, красной нитью истинного чистого связавшей тело по рукам и ногам. Она помнила, как Невласт, нависнув над добычей, будто опасный колдун, одурманил девичьи мысли и пробудил в душе Белой неведомые раньше тяжелые и неподвластные уму чувства. Как ее тело без стыда, покорно отзывалось на каждое прикосновение. Как мысли, не успевая перерождаться в слова, таяли на губах обрывками фраз.

Глупые воспоминания, подобно теплым лучам весеннего солнца, растопили льды в душе Ромины, и в груди неосторожно расцвел цветок надежды. А запястья, словно в ответ на воспоминания, заныли, запросили холодных рук. И желала бы сама Ромина, да чем охладить зуд? А сама запястья потерла. Красная нить на руке с лунницей из березы, подарок матери, видно, обережную свою суть потерял. Опоенная ядом, прежде желанная добыча, ныне – добыча случайная, оттого не представляющая ценности, оставила свою обитель. Ромина направилась прямиком к веселившимся мужчинам, окружившим жениха. Что вело в этот момент - провидение или глупость, присущая всем живым существам – она не знала, но как трудно было оборвать железные оковы страсти за один только оборот растущего полумесяца до круглобокого полнолуния!

За спиной хрустнула ветка - не обернулась. Ромина не спускала с жениха горящего взгляда. Шнуровка на рубашке Невласта распустилась, и льняная ткань свободно трепыхалась под дуновением прохладного ветерка. Один из друзей вознес бокал, полный напитка, к небесам, и рука хмельного дрогнула. Красное пятно поползло по хлопковой ткани. Мироян, все это время прятавшийся от лишних взглядов за спинами мужчин, стянул с себя рубашку и протянул брату. Женщины застенчиво засмеялись и отвели взгляд, но трудно было удержаться от искушения любоваться крепким мужским телом. «Брат поможет брату в нужную минуту» - так гласило одно из сотен правил Адориана. Невласт снял испачканную вещь и с задорным криком бросил в огонь. Вино – не грязь болотная. Под озорные вопли пламя с готовностью приняло дар. Какой бешеной, почти первобытной дикостью горели мужские глаза!

Огонь осветил вышедшую из завесы мрака клонящуюся к земле фигуру Адориана, и все замолчало в почтении. Помощник нес плащ – в осенние лета жизни старики сильнее остальных чувствуют холод. Ветер выдергивал из огня пепел и бросал на волосы приведчих. Пахло водными растениями и дымом. Свежий воздух покалывал кожу, бросал пары в объятия друг друга и заставлял ежиться одиноких. Вдали вздохнул филин. Отец поднял глаза к небу, красной луне, и чуть слышно изрек:

- Пора.

Мужчины и женщины, все гостившие на свадьбе приведчие, отступили во тьму. В свете пламени остались три тени. Глядя на каждого по отдельности, будто убеждая в словах, Адориан заговорил:

- Красная луна - символ свежей крови, вечной молодости нашей земли и всего народа. Но еще - напоминание о великих предках. Их силе, крепости тела и духа. Их способностях. Помню немного из рассказов отца. Но что запомнил – передаю вам, а вы своим детям передадите. – Обратился Адориан к паре. После поднял голову повыше, заговорил громче. - Вы все, как и я, знаете, что род приведчих взял начало от союза загорки веды, повелительницы стихий, и огненного зверя, явившегося ей во время ворожбы. Они ушли за горы и жили уединенно, растили и множили дар, чтобы раздать каждому из потомков, чтобы всем хватило. То наши праотец и прамать. Никто не сожалеет сильнее меня о великой потере. Потере тех зерен их умения, что достались нам, но... Но отняты вопиющей несправедливостью.

Говорил, а среди приведчих негромкий шепот побежал.

«Снова старую песню завел, - бубнили они. – Большая радость – слушать о том, чего некоторые и видеть не видывали. Что правда, что кривда – кто теперь рассудит?»

Пламя нетерпеливо размахивало огненным плащом. Оно больше всех ждало плясок. Адориан великодушно разрешил гомону успокоиться самому, после продолжил.

- Будем помнить, кто мы есть. В наших жилах течет могущественная кровь. И самый достойный рано или поздно вернет по справедливости нам принадлежащее. Да станет им чадо, рожденное у этих мужчины и женщины. Боги, взываю к вам! Предки! И вы, Белые! Услышьте меня, свидетельствуйте рождение новой линии Фамилии!

Адориан перевернул серебряную чашу, и огонь вспыхнул в ответ. Боги приняли подношение - в воздухе разлился дурманящий аромат винограда и мускуса. Марлинка и Невласт повернулись друг другу, руки соединились. Половины их лиц освещало яркое пламя костра. Женские, а затем и мужские губы шептали слова клятвы, пока отец обвязывал золотой нитью, стеблем плюща и шелковой лентой ладони. Ромина поняла - ничего не изменить. Она опоздала.

Отец дал команду музыкантам. С берега на реку потекла мелодия, глубокая, как темная ночь, плавная, как биение волн о лодки, замершие в ожидании работы, и дикая, словно опасный цветок ядошипа. Барабаны отбивали волнующий сердце ритм. Толпа приведчих в бешеном танце унесла вышедшую на берег Ромину к костру. Праздник чувствовался в жженом воздухе, читался в блестящих от напитка глазах. Вино заставило забыть приведчих обо всем на свете. Шум, смех, треск огня, пожирающего поленья, вскружили голову несчастной девушке. Она никак не могла отвести взгляд с пары, что шепталась у огня.

«Оступиться, упасть прямо в огненные объятия», - билась неугомонная мысль. Не видя перед собой никого, Ромина бросилась вперед, к пламени, к паре. Последнее, что было ей дорого, отняли. Чего теперь тянуть? Ради чего коптить небо? Но чей-то заботливый взгляд сверху ни на минуту не оставлял ее. Вот и сейчас кто-то послал обезумевшую прямо в объятия Мирояна. Ромина не видела лица, но знала - это он. От мужчины пахло виноградом и костром. Новая рубашка, да не простая, нарядная, с вышитыми по краям петухами и охранными узорами, вмиг промокла от слез.

- Что ты! Надо ли теперь плакать? - испуганно воскликнул он. Отныне перст и око Семьи - одно целое, и никому не позволено вставать между ними. Это священный союз.

Ведомы ли мужчинам слезы? Потому верный друг опечалился. Ромина чувствовала это во взволнованно поднятых бровях, в кротком тоне голоса.

- Разве ты не видишь? - Причитала она. - Я оплакиваю себя. Еще днем была жива, но минуту назад душу в огне сожгли. Мироян, тело мое охвачено пламенем, а душа тлеет. Помоги, прекрати эти муки!

Мироян понимал. У самого нутро ныло. Та единственная, ради кого стоило ослушаться отца, плакала о другом. Видно, сегодня не одна душа сгорит – вторая тут же подоспеет, сама, по доброй воле. Как кровожадны здешние боги!

- На боярышнике нашел. Помню, что твое. - Мроян раскрыл ладонь. На мазолистой руке покорной змеей свернулась красная нить с лунницей. Не говоря ни слова, Мироян повязал ее вокруг тонкого запястья. Ромина не могла отвести глаз. Насколько тайным, сокровенным показалось это Белой, что девичьи щеки залил румянец. Впервые за вечер глаза мужчины улыбнулись.

Одна из Фамилии, Силья, видная круглолицая девка, схватила руку Мирояна, дернула на себя. Все та же хохотушка, как прежде, будто ничего с детства не изменилось. Подмигнула ошалевшему Мирояну и водрузила на русую голову венок из зарничных цветов.

«Нет! Отнять и его?» - вспыхнула Ромина. Выхватив из чьих-то рук бокал, девушка осушила до дна. Вмиг под усыпанной мурашками коже разлилось тепло. Правильные мысли вытеснили горькие думы, нашлись нужные слова. Как стало хорошо, как спокойно! Должно быть, девушка пила не настой на травах, а чудодейственное снадобье. Ромина взяла растерянно улыбающегося Силье за руку. Мироян встрепенулся и тут же позабыл про разливающуюся в веселых трелях, точно синичку, приведчую. Всем телом своим повернулся к Ромине, чуть сгорбился, наклонился к искрящейся в пламени меди. Будто еще чуть-чуть, еще немного – и готов сам к ее ногам упасть, готов все к ним бросить.

Она заставила его повернуться.

«Только одно значило – Ромина согласна. Она будет моей».

- Еще хочешь пригласить отца на охоту? - сказал кто-то голосом Ромины. Девушка была готова поклясться, что не произносила этого вслух!

Странный огонь вспыхнул в мужских глазах. Мироян ничего не ответил, но будто дикая лошадь помчался к Адориану. Ромина и Силья, глядя друг на друга, по-девичьи рассмеялись.

Все наладится.

Все сложится так, как хочет Ромина.

Рядом будет мужчина, ее муж, ведь о любви и семейном счастье она мечтала всю жизнь.

Светловолосая схватила за руку Ромину и потянула в круг танцующих. Марлинки и Невласта рядом не оказалось. И к лучшему. Шальное веселье подобно опасной заразе - поражает с первых минут. Подставив ветру лицо, Ромина отплясывала беспечно и безумно, молча вознося благодарности богам за внезапное озарение.

Мысли становились все тише и тише. Сердце билось в такт с глубоким стуком барабанов. Но не судьба была в тот день стать девушке счастливой.

Музыка оборвалась резко. Ромина открыла глаза и увидела отца. Одним взглядом велел дочери позабыть, как дышать. Белая еще не знала, что стало причиной, а губы уже лепетали оправдания.

- Никакой свадьбы не будет! - крикнул он так громко, что ночные птицы сорвались с мест и закружились над деревьями.

- Отец, ведь я только просить пришел! - кричал сзади Мироян. Знал же глупый, ослепленный надеждой, что нет такого приведчего, наделенного правом спорить с Адорианом, иначе пеняй на себя. Голос дрожал, но оставался звонким как голос того, кто истинно прав. И Мироян был прав.

Не взирая на родство с Невластом, он все понимал. Смело шел навстречу возможной казни. С каждым словом старца лица приведчих становились бледнее, а взгляд - трезвее. И только Мироян стоял прямо, горделиво даже, будто говорил с Адорианом на равных. Низкий шум голосов доносился далеко, откуда-то сзади, казалось, из другого мира. Слышался обрекающей на безнадежность музыкой.

- Вы двое осмелились ослушаться моего слова. - Холодно изрек Адориан.

- Нет, отец!

- Я лишь прошу тебя... - снова попытался Мироян.

- Молчите! - снова крикнул он, и все смолкли. Даже ночной ветер пропал. Адориан схватил Ромину за руку.

- Это что еще такое? - рявкнул он, указывая на красную нить.

- Оберег матушкин, перед смертью со своей руки сняла, мне велела носить. Я, видно, в роще потеряла... А Мироян вернул.

- Я приказываю, непослушная дочь, не врать! - прорычал Адориан, отчего женщины испуганно воскликнули. – Кому она могла сказать? Тебе тогдашней, новоприбывшей от Высших? Кричащей, еще не до конца приведчей даже?

Ромина дрожала всем телом. Страшные речи на мгновенье вышибли дух. Боги, смилуйтесь! Неужто от гнева отец ополоумел? Ромина матушку перед прощанием наряжала, три заката умащивала маслами бездыханное тело – в благодарность за ее дар. Что такое отец говорит, как может не помнить?

- Как посмели? Что не дам согласия на свадьбу, знали, потому решили втихомолку, без отцовского благословения. И где – додуматься же! – на свадьбе твоей сестры единственной, Марлинки! А ты... - глядя на Мирояна Адориан скривился и промолчал. Ромина обмерла, как увидела. Лишь бы не позволил себе чего лишнего. Не сдержится, плюнет под ноги Мирояну – замертво оба, он да Ромина, упадут, души неприкаянными останутся. – Виноваты. Виноваты оба!

- Нет. – Вдруг отрезал Мироян и пошел вперед, к Ромине. Стал перед ней, собой закрывая от гнева. - Нет. Нет тут вины твоей дочери. Тут нет ничьей вины.

Ромина толкнула друга - нашелся заступничек! – а сама в ноги отцу упала. И как Мироян не видит, как не понимает – каждое его слово, что плевок в отцовское лицо. Нельзя, нельзя перечить! Высшие знают, как Ромина боялась наказания! Пусть сегодня желала забыться в вечной тьме, Мироян не должен следовать ее примеру. «Непослушная дочь» обязана вымолить прощение хотя бы для друга, открывшего для нее сердце.

- Сжалься, отец! – рыдала она. - В день свадьбы Марлинки да будь великодушен!

- Я великодушен. Я сохраняю тебе жизнь. Но от наказания никуда не деться. Покараю. - Свысока прозвучал приговор Отца Белых. - Уйди с глаз моих, позор всей Семьи Ромине. Мирояна держите. Ведите за мной, к дому. Раз так охоч до споров, раз язык развязался, так я укорочу. Всю душу из тебя вытрясу, слышал меня, недостойный сын отца своего, Остроока? Через себя на отца позор навлек.

Говорил, а губы дрожали от злости. Сколько бы ни хватала полы одежд, сколько бы ни молила, Адориан не желал ее слышать. Приговор обрушился на безвинные головы, и отменить его никто не был в силах.

Тихое счастье Ромины оказалось недолгим. Белую окружили приведчие, громкий шепот сдавил уши. «Отступница, отступница», - твердили они. Крепкое слово Адориана, что железо. Значит, у Ромины один только путь. Обруганная прорвалась через круг приведчих и скрылась в лесу, чтобы сгинуть вместе с ночью, с приходом зари.

Наказанная пробиралась глубже, сквозь сухие скрюченные будто невыносимой болью деревья. Ветки хватали ее за платье, царапали лицо, клоками вырывали медные комки. С криками Ромина выбежала на круглую поляну. Именно здесь, на этом мирно спящем в ночи месте, проходила казнь - вдали от глаз богов, чтоб чего лишнего не узрели. Днем поляна оживала - по высохшей траве то и дело взвивался песчаный вихрь, ветер, запутавшись в сухих макушках, пел лебединую песню. Напуганной Ромине казалось, что слышит крики казненных, десятки голосов, молящих о пощаде. Сердце разрывалось, стоило представить, что здесь завтра казнят Мирояна – благородного глупца, что вступился за нее.

Острый край камня кровожадно блестел, привлекая внимание Ромины, и она подняла его, сжала изо всех своих силенок. Слова отступницы опали ядовитой росой против воли:

- Приму наказание вместо Мирояна. - Сказала она. Уколола осколком запястье, потекла кровь.

От дерева отделилась тень – громадных размеров невидаль с белыми глазами. Непридуманный ужас схватил тело Ромины, переломил надвое и бросил безвольную и безмолвную на песок.