Помешательство

 ***

 Её худые, практически высушенные пальцы сжимали мою руку изо всех сил, но сильнейшая слабость и ударная доза обезбола, которую ей вкололи за полчаса до моего прихода, делали это прикосновение практически неощутимым для меня. Она пыталась вкладывать всю свою энергию в объятия, которыми время от времени всё ещё могла одаривать меня при наших недолгих встречах, но на деле её ладони совершенно невесомо порхали по моим плечам, словно крылья умирающего мотылька, обжегшегося о лампу. Вокруг её головы снова был обвязан цветастый шёлковый платок, чтобы я не мог видеть отсутствие прежде шикарных густых волос. Словно этим можно было меня обмануть. Словно можно было хотя бы на миг создать иллюзию того, что это всего лишь модный аксессуар, вовсе не тщетная попытка скрыть последствия страшной болезни. 

 Я не мог видеть то, что творилось за окном, картинка словно была размыта с помощью известного эффекта в фотошопе; единственный объект, который имел хоть какую-то резкость — комфортабельная койка с матрасом уродливого синего цвета, на которой лежала мама и давила из себя улыбку, чтобы меня не расстраивать. Моё настроение стояло на вершине иерархии её потребностей, а собственные нужды, нестерпимую боль и угасающее тело она бросила куда-то к подножию. 

 — Как ты себя чувствуешь? 

 — Гораздо лучше, — тише обычного произнесла она. 

 Это было откровенной ложью, мы оба это прекрасно понимали. Отец, конечно, делал всё возможное: искал лучших врачей, договорился о частной палате в лучшем онкоцентре города, но коварная болезнь забирала самого дорогого для меня человека с неукротимой скоростью. Просто решать проблему было слишком поздно. Мама долгое время списывала постоянную усталость на возраст и метеозависимость, а боли в желудке на неправильное питание. Она таяла на глазах, но упорно говорила, что потеря веса лишь следствие её очередной мега-правильной диеты. Потом её рвало кровью. С того дня дома она не ночевала. 

 В клинике четвёртую стадию ей поставили практически сразу, затем сообщили, что шансов мало. Но мама, вечно улыбающаяся, шутившая на тему того, что нарочно схлопотала болезнь, названную в честь её знака зодиака, не верила ни во что из сказанного и продолжала сетовать на то, что её зря не выпускали из госпиталя, и что дома она бы пошла на поправку гораздо быстрее. Мы с отцом доверяли врачам больше, чем нашей неисправимой оптимистке, потому что ни один из вводимых ей препаратов не менял ситуацию в лучшую сторону. Метастазы перешли на другие органы, их было столько, что наши надежды на операцию были пресечены. Во всяком случае, после непродолжительного, но самого эффективного из имеющихся лечения было сказано, что помочь нам не смогут, лишь постараются облегчить последние дни её жизни. 

 Просыпаясь каждое утро, я боялся увидеть сообщение от отца с текстом, который я даже не осмеливался сформулировать в своей голове. Затем после школы я бежал к маме, чтобы сидеть вот так на краю больничной койки, держать её руку, игнорируя трубки, торчавшие из её носа и сгибов локтей, чтобы улыбаться ей и рассказывать, что моя одноклассница с красивым именем Мелисса в очередной раз отказала мне в свидании. Этой девчонке не нравилось, что при улыбке у меня оголялись дёсны, но мама всегда говорила, что это моя изюминка, и рано или поздно все девушки будут поголовно в меня влюбляться и буквально стоять в очереди, чтобы со мной познакомиться. А ещё она смешным голосом добавляла, что я её куколка и красотулечка, на что я всегда кривился и закатывал глаза. 

 — Я рад, что ты улыбаешься, — произнёс я, сжимая тонкое запястье чуть сильнее. — Ты такая красивая. 

 — Это всё химия, добавляет свежести лицу, — пошутила мама. Вот она, такая живая, хоть и порядком ослабевшая, такая родная, правильная, всегда знающая, как поднять мне настроение. Её рука была тёплой, по артериям циркулировала кровь, она дышала и пахла домом. Её собственный запах чуть смешивался с больничным, но всё ещё был уловим и успокаивал мою нервную систему. — Мартин сказал, что вы опять поругались. 

 Я закатил глаза и перевёл взгляд на окно, но снова не увидел ничего, кроме размытых стен и абсолютно белого пейзажа. Острое чувство дежавю заставило сердце биться быстрее. Казалось, что мы уже говорили об этом раньше, хотя в этом не было ничего удивительного. Мы часто ссорились с отцом в последнее время: несмотря на все его старания, я был уверен, что он делает недостаточно, чтобы помочь маме. У меня складывалось впечатление, что он явно опустил руки, а эти его снисходительные и потерянные взгляды просто выводили из себя. Отец не имел права сдаваться. 

 — Ничего серьёзного, не волнуйся. Просто повздорили. 

 — Будь терпимее, — в её голосе было столько нежности, что я почувствовал ком в горле. — Он делает всё, что от него зависит, ему тоже непросто, ему нужна твоя поддержка. 

 — Моя поддержка нужна тебе, — я нахмурился. 

 — У меня и так всё хорошо, — беспечно ответила она, закрывая глаза, словно устала держать веки открытыми. 

 — Мам... 

  Сердце билось о грудную клетку, в горле пересохло хлеще, чем после бурной пьянки, и я практически завыл, когда открыл глаза. Руки мелко дрожали, как и всё моё тело. Я ощущал, что мне тесно в собственной коже, простыни неприятно липли к мокрой спине. Пространство моей комнаты не сразу дошло до моего сознания, я часто моргал, пытаясь восстановить зрение и прийти в себя.

Этот чёртов кошмар преследовал меня не первый год, но я так и не смог к нему привыкнуть.

По рассказам отца, раньше я кричал во сне, теперь этот процесс получалось контролировать лучше.

Я бы хотел видеть маму здоровой в своих снах, игриво воркующей с папой, готовящей блинчики нам на завтрак или копающейся в саду в очередной попытке вырастить любимые кустовые розы, которые безбожно погибали каждый год, потому что садовод из неё был откровенно никудышный. Но каждый ёбаный раз я видел её в больнице, прикованной к постели, улыбающейся мне из последних сил.

На следующий день после того разговора у неё остановилось сердце. Я всё же получил то страшное сообщение от отца.

Мамы больше нет, Кристофер.

И меня, казалось, больше уже не было. Словно я висел над охуенно глубокой пропастью, зацепившись за тонкую ниточку, которую оборвали одним коротким предложением в SMS, и вот я уже летел вниз на самое дно, которого даже не было видно. Я знал, что из этой пропасти рано или поздно нужно было выбираться, но у меня не было ни желания, ни сил. Только бесконечная тоска и тяга заглушить боль всеми известными человечеству способами.

Церемония прощания, похороны и вечер, который мы провели с родственниками у нас дома, чтобы отдать маме дань памяти, стерлись из моего сознания, чему я был только рад. Я ни с кем не разговаривал, держался в стороне, по словам отца, ко мне даже никто не осмеливался подходить, потому что видели моё состояние. А потом я начал много пить и драться по любому поводу, а иногда и без. Два года в армии помогли немного избавиться от агрессии, хотя с появлением в жизни семейства Кэрролл, прежние замашки стали возвращаться.

Я никогда не был дураком: я понимал, что мой отец — всё ещё молодой мужчина, я знал, что ему захочется любви и заботы, секса, новых впечатлений. Просто в этот раз всё было по-другому. В этот раз отношения отца не носили временный характер. Теперь в нашем доме повсюду были побрякушки Кристины, на кухне снова пахло едой, в мусорном ведре отсутствовали контейнеры из доставок, а папа всё реже запирался в кабинете допоздна, предпочитая проводить вечера с новоявленной невестой перед телевизором в гостиной.

Наверное, в какой-то степени я завидовал ему, потому что он смог пойти дальше, переступить ту страшную главу в нашей жизни. А я не смог.

Не смог спасти маму, не смог сам справиться со своей злостью, не смог принять выбор отца связать себя узами брака с другой женщиной.

Практически все наши семейные портреты перекочевали в коробку на чердаке, чтобы у их будущей семьи была возможность начать жизнь с нового листа и избавиться от призраков прошлого.

Призраков, которые не прекращали преследовать меня.

Холодный душ привёл мозги в норму, я смыл с себя остатки липкого сна и практически избавился от образа матери, стоявшего перед глазами. Я вовсе не хотел её забывать, просто продолжать жить этой потерей я больше не мог.

Я должен был взять себя в руки, нацепить на себя дежурную улыбку, написать Шону или Иве, что скоро приеду в гости, чтобы поделиться новостями. Мы слишком долго не виделись, и меня практически начинало ломать от переизбытка информации, которую нужно было куда-то выплеснуть, а лучших слушателей чем эта безумная парочка у меня не было.

Я потянулся за телефоном и закатил глаза, увидев семнадцать уведомлений от пользователя с именем Эбигейл Джонсон. Терпеть не мог, когда люди писали по триста сообщений вместо того, чтобы сформулировать мысль в одном, благо, я имел привычку отключать звук на мобильном в ночное время, чтобы не просыпаться от бесконечного пиликания.

Эта девчонка, в целом, была неплохой, хоть и чересчур навязчивой. Во всяком случае, мы находили общие темы, могли вместе над чем-то посмеяться, она не вела себя слишком вызывающе и иногда забавно комментировала вещи. Но складывалось впечатление, что она словно открыла ящик Пандоры и собиралась использовать по максимуму тот факт, что я проявил к ней интерес: я написал ей сразу же после семейного ужина в понедельник, поиграл в хорошего мальчика, который просто не смог пройти мимо профиля такой красотки, а в среду она уже была в моей постели. Кто бы сомневался.

Я был практически уверен, что заноза-Софи планировала рассказать ей о моём маленьком шантаже, но, судя по всему, Кэрролл молчала в тряпочку, хотя причины мне пока были неизвестны. Вероятно, они не были настолько близки, чтобы девчонка сразу же начала отстаивать честь новой соседки. Мне это было лишь на руку.

Впрочем, Софи всё также не собиралась к нам переезжать и не велась на мои игры. Она успешно игнорировала меня всю неделю в университете, хотя я и сам не особо чтил её своим вниманием: Эбигейл могла что-то заподозрить раньше времени, поэтому по большей части я проводил время с ней. К моему глубочайшему разочарованию, Софи в нашу сторону даже не смотрела, не было ни намёка на интерес или ревность с её стороны, хотя я мог поклясться, что в тот вечер понедельника, когда мы остались с ней вдвоём на кухне, она была буквально в пяти минутах от того, чтобы прижаться ко мне и позволить себя поцеловать. Она краснела, как школьница, теребила полотенце в худых ручонках и дрожала, как сучка, каждый раз, когда я сокращал расстояние между нами даже на пару дюймов.

Пусть так. Я не был намерен сдаваться. Я был готов играть в долгую, лишь бы мой нехитрый план привёл к результату.

Кстати, одним из результатов прошедшей недели было то, что я окончательно признался себе в том, что хотел её. Я думал о Софи слишком часто, прокручивал в голове наши диалоги, то, как ощущалась кожа её подбородка под моими пальцами. Вспоминал её неровное дыхание и раскрасневшиеся после ужина губы, которыми она произносила колючие фразы. Но чаще всего в памяти всплывали её глаза, которые искрились лукавством, даже когда она злилась. Карие, яркие, практически не нуждавшиеся в косметике. Кэрролл не отводила взгляд, смотрела прямо, как овечка на новые ворота, не желая проигрывать мне ни в чём. Так было даже интереснее.

Гоняясь за собственными мыслями, я не заметил, как на автомате доехал до дома друзей. Они снимали небольшую квартирку (не слишком далеко от центра) с красивым балконом, где можно было курить и смотреть на город свысока. Внезапно я вспомнил изящную руку Софи с тонким запястьем, бледные пальцы, сжимавшие сигарету. По телу прошёлся озноб.

Я хотел её.

— Ты чего завис? — Ива, открывшая мне дверь, широко улыбнулась и отошла в сторону, пропуская меня внутрь. — Иногда твой дружок пугает меня своим поведением! — крикнула она вглубь квартиры, откуда послышался голос Шона:

— Так выгони его нахер!

— Не дождётесь, — пробормотал я, затем обнял подругу и прошёл в их уютное жилище, где снова пахло пиццей и каким-то благовониями.

Готовить они оба не любили, поэтому питались подножным кормом, зато везде была просто стерильная чистота: они оба учились в медицинском и страдали лёгкой формой ипохондрии.

— Как ты? — спросил Шон, крепко обнимая меня. — М-м-м, новый шампунь? Пахнешь просто восхитительно.

— Оставь свои гейские замашки, у меня вообще-то время охуительных историй, а ты сбиваешь весь настрой, — проворчал я, устраиваясь на мягком диване. — Ива, проконтролируй своего мужчину, пожалуйста, он ко мне пристаёт.

Девушка заразительно засмеялась и села рядом со мной.

— Ко мне он тоже пристаёт, я же не жалуюсь. И ты терпи.

Я окинул её насмешливым взглядом, тут же ощущая тепло. Ива была хорошей подругой, беззаботной, улыбчивой, всегда находящей нужные слова. Мы познакомились с ней через Шона, с которым учились вместе в старшей школе, но иногда общались даже ближе, чем с ним. Просто у нас с моим другом было как-то не принято жевать сопли и жаловаться на жизнь, поэтому с Ивой я говорил о своих проблемах гораздо чаще. Не то чтобы я любил выворачивать душу наизнанку при любом удобном случае, но эта девчонка одним своим видом располагала к беседе: один взгляд ярко-голубых глаз, и ты готов вывалить всю подноготную.

Сегодня девушка открыла своё веснушчатое круглое лицо, забрав рыжие кудряшки в пучок, и снова не нанесла ни грамма косметики. Когда я увидел её впервые, она показалась мне каким-то сущим недоразумением: угловатая, с дурацким смехом. И лишь узнав её получше, я разглядел то, что нашёл в ней мой друг, и был искренне рад за Шона, которому повезло встретить такую девушку. Лично мне такие не попадались, хотя я не исключал того факта, что просто искал не там, к тому же я не был готов к таким отношениям, как у моих друзей.

Я не был готов любить так отчаянно и искренне, потому что в последнее время не чувствовал ничего, кроме злости и отчаяния. «Я знаю вожделение. Оно естественно и здорово, а любовь — это болезнь». Недавно прочитанные строчки сами всплыли в памяти.

Мой друг сел напротив нас на кресло, вытянув ноги и закинув руки за голову.

— Ну, рассказывай свои охуительные истории, я готовился к этому морально всю неделю.

— Ага, — перебила его Ива. — Когда ты написал Шону на днях, он посмотрел на меня с таким лицом, — девушка изобразила мимикой эмоджи каменного истукана, — и сказал, чтобы мы запаслись пивом, потому что у тебя горит жопа. Кстати, будешь?

— Давай.

Если честно, алкоголя особо не хотелось, но он обычно развязывал мне язык, а выговориться хотелось ужасно. Я сделал глоток горьковатой тёмной жидкости и откинулся на спинку дивана, пытаясь собрать свои мысли в короткое лаконичное предложение, но вышло что-то вроде:

— В общем, у меня пиздец, — достаточно лаконично, не так ли? — Недели полторы назад отец сказал мне, что начал встречаться с женщиной...

— Он ведь и раньше встречался, ну, после... — Шон осёкся.

Ребята знали, насколько остро я реагировал на любые упоминания о смерти матери, поэтому старались избегать эту тему.

— Да, но в этот раз это не очередная модель Victoria's Secret на минималках, это взрослая женщина, ей под сорок, и у них типа серьёзные отношения.

— Насколько серьёзные? — подала голос Ива, также отпивая пиво прямо из бутылки.

— Настолько, что они помолвлены и уже съехались, ребят, — я поймал ошарашенные взгляды друзей и продолжил. — Я в ахуе, честно. Отец никогда не принимал импульсивных решений, значит встречались они уже давно, и он просто от меня всё скрывал. Я узнал о помолвке прямо на семейном ужине.

— Слушай, звучит, конечно, не очень, — осторожно начала Ива. — Но ты вспомни, как ты реагировал на всех его пассий. Сколько вы ссорились, ты даже в армию сбежал, как ты тогда сказал, чтобы «не видеть отцовских шлюх».

— Это его не оправдывает, — сквозь зубы ответил я.

— Не оправдывает, но его можно понять. Я бы на его месте тоже триста раз подумала перед тем, как знакомить с тобой свою избранницу, особенно если в этот раз всё настолько далеко зашло, — девушка пожала плечами, и я разозлился.

— Не делай из меня чудовище, пожалуйста.

— Ты сам делаешь из себя чудовище, дружище, — подхватил Шон. — Твой отец — взрослый человек. Лучше бы порадовался, что он наконец-то смог открыться другому человеку, в вашем случае это совсем не просто. Прошло уже пять лет...

— Всего пять лет, — перебил я.

— Уже, Кристофер. Уже пять. У тебя за плечами старшая школа, контракт, поступление в университет, нужно двигаться дальше, — парень сложил руки на груди и потупил взгляд. — Я и представить не могу, что вам пришлось пережить, правда, сколько бы ты об этом ни рассказывал. Пока не почувствуешь что-то на своей шкуре, сложно понять, но я точно знаю, что твоя мама была бы рада за твоего...

— Даже не начинай.

— Его невеста тебе не нравится? Странно себя ведёт? — Ива попыталась уладить начинавшуюся перепалку своим мягким голосом, но вопрос о Кристине ещё больше меня разозлил.

— Да нормально она себя ведёт, просто мне не нужна новая мама! — я сделал несколько глотков, чтобы успокоиться и перевести дыхание. — У неё уже есть работа, квартира и любимая дочурка, им что, вдвоём спокойно не жилось?

Образ Софи как нарочно встал перед глазами, ещё больше распаляя мою ярость. Привести в порядок мысли не получалось, как и избавиться от агрессии. Я не хотел вываливать на друзей всю эту гадость, которой захлёбывался каждый день, но не мог сдержаться. Чёртова Кристина со своей чёртовой дочерью, которая облизывает пальцы после стейка и смотрит на меня своими я-всё-про-тебя-знаю взглядами. Которая носит джинсы, обтягивающие её задницу так, что не оставляют простора для фантазии.

— Так проблема в том, что у неё есть ребёнок? — спросил Шон.

— Вся их семья — одна большая проблема. Кристина — чересчур идеальная, я уверен, отец ещё поймёт, что за всей этой шелухой скрывается та ещё стерва, которая позарилась на его бабки. И она и её блядская идеальная дочь окажутся у обочины, когда он раскроет глаза.

Я замолчал, не решаясь поднять взгляд от пола. Ребята хорошо меня знали: я всегда страдал импульсивностью и излишней агрессией, особенно когда что-то выводило меня из колеи. Я привык всё планировать, я всегда знал, что будет завтра, любое поползновение на мою стабильность каралось моим внутренним монстром, которого я заботливо выкармливал последние годы.

И, почему-то, я всё ещё верил, что был прав на счёт семьи Кэрролл. Вся эта история была шита белыми нитками, я не доверял ни одной из них, строивших из себя самодостаточных и независимых. Я был практически уверен, что вся эта операция по завоеванию сердца моего папаши была спланирована заранее двумя этими вертихвостками. И я не мог позволить им засунуть свои гнилые пальцы в нашу семью.

— А что, если Кристина просто обычная женщина, которой посчастливилось найти свою любовь в таком зрелом возрасте?

Я не сразу понял, что этот голос принадлежал Иве, а не моему разуму. Конечно, я об этом думал, хоть и старательно отрицал эту возможность.

— Значит вы сможете считать меня откровенным мудаком до конца дней моих.

— Мы уже считаем, — практически синхронно отозвались они.

— Спасибо за поддержку, друзья.

В комнате повисла напряжённая тишина, прерываемая нашим дыханием. Нам всем словно нужна была небольшая пауза, дабы переварить сказанное и услышанное. Совсем на мгновение, но я всё же запомнил это ощущение, мне стало страшно, что мои друзья меня осудят. Они были моей совестью на протяжении долгого времени, даже в самые худшие дни, когда мою крышу сносило попутным ветром. Я понимал, что они не отвернутся от меня совсем, но боялся, что не поддержат. Всё, о чём я говорил, казалось, лежало на поверхности, это не нужно было подвергать сомнению: Кристина, быстро переехавшая к богатому мужику, Софи, которой нужно было отдавать кредит за обучение. Какова вероятность, что всё это просто совпадение? Простое стечение обстоятельств?

— И что ты планируешь делать? — глядя в пустоту, спросил Шон, а затем поднял на меня серьёзный взгляд. — Я знаю тебя уже много лет, Крис. Пускать всё на самотёк не в твоих правилах.

— Это правда, — спокойно отозвался я. — Что бы вы об этом ни думали, но у меня действительно есть пара идей. Но для этого мне нужно, чтобы Софи жила в нашем доме.

— Софи? Дочь Кристины?

— Ага.

Ребята переглянулись друг с другом и уставились на меня непонимающими взглядами.

— То есть ты только что нам затирал, как ненавидишь их обеих, но всё равно хочешь, чтобы они обе жили у вас? — Шон скептически вздёрнул бровь. — Попахивает мазохизмом.

— Тут, понимаете, такое дело... — я задумался на мгновение, чтобы понять, как бы помягче сказать о том, что я настолько ненавидел тот факт, что семейство Кэрролл вмешалось в мою жизнь, что планировал разрушить их жизни в ответ. — Софи, как оказалось, учится со мной вместе, но решила жить в кампусе...

Глаза Ивы расширились от внезапной догадки.

— Она тебе понравилась? — её лицо выражало искреннюю надежду, которую я не собирался оправдывать.

— Боже упаси, моя хорошая, — без раздумий ответил я. — Я бы с ней переспал, ещё как: выглядит она охуенно. Но её переезд мне нужен не за этим.

— А зачем?

Моё сердце застучало быстрее.

— А затем, что, если кто-то вдруг разобьёт ей сердце, она больше не захочет быть частью семьи этого человека, а потом и свою мамашу подначит сбежать, поджав хвост, — я осадил себя, когда почувствовал, что мои губы норовят изогнуться в гадкой ухмылке. — Вряд ли Кристина останется в доме мужчины, сын которого так сильно обидел самое дорогое, что у неё есть. Верно?

Как я и боялся, в глазах своих друзей я не увидел ни намёка на поддержку. Как я и знал, никто из них не будет отговаривать меня от засевшей в голове идеи. Это было бесполезно. Они уже видели, какой пожар загорелся внутри меня.

После очередной долгой паузы, Шон устало выдохнул и произнёс:

— Дело твоё, Крис, но ты мудак.

Больше мы к этой теме не возвращались.

***

Эбигейл глуповато посмеивалась не над самой удачной из моих шуток, пытаясь игриво пихать меня босой ногой. Она уже переоделась в пижаму, а я натянул на себя бельё и джинсы, проигнорировав футболку, висящую на стуле. Мы полулежали на её узкой кровати, чуть разгорячённые после душа: не самый яркий оргазм и общая усталость окончательно меня разморили, и все попытки девушки хоть как-то привлечь моё внимание вызывали раздражение.

— Ну, конечно, натрахался, накупался, и Эби больше не нужна, — обиженным голосом протянула она и надула губы.

— Да-да, мне от тебя одно и нужно, — я заставил себя растянуть губы в улыбке и подмигнуть ей, чтобы она приняла всё за шутку. — Просто немного устал сегодня, прости.

Я окинул взглядом их с Софи комнату: я был здесь впервые, до этого мы встречались в барах или у меня дома, пока не было отца и Кристины, но сегодня решил напроситься сюда в надежде пересечься с Кэрролл. К моему сожалению, в комнате её не было, а спрашивать о ней напрямую я пока не решался.

Я надеялся, что Эбигейл не заметит, что я полностью игнорировал её половину комнаты: девичьи побрякушки и фотографии её семьи меня волновали мало, зато противоположную стену я изучил вдоль и поперёк. Судя по постерам, Софи нравились Nirvana и молодой Леонардо Ди Каприо, а ещё она обвешала большую пробковую доску фотографиями своих друзей: я сразу же узнал практически детскую моську кудрявого парня, который подвозил её в «Брикко», другие лица были мне незнакомы.

На её столе была идеальная чистота, а вот кровать Кэрролл не заправила, поэтому я зацепился взглядом за шёлковую пижаму, брошенную на подушку. Я мог поклясться, что в ней она выглядела просто до охуения сочно. Мне ещё предстоит шанс в этом убедиться, в этом я не сомневался. Образ её тела, тонкого, хрупкого, обтянутого сияющей чёрной тканью и кружевом, возник в моём сознании, и мои губы снова растянулись в улыбке. В этот раз действительно искренней.

Открыв глаза, я увидел Софи наяву, стоящую передо мной, раскрывшую глаза практически в ужасе. Она хлопала ртом, словно рыба-клоун, потерявшая доступ к воде. На осознание происходящего у меня ушло не больше десяти секунд.

Я так хотел увидеть Кэрролл сегодня, но, как оказалось, совсем не был готов к встрече с ней. Сердце забилось с бешеной скоростью, скулы свело от волнения. Я смотрел на неё, не отрываясь, как и она на меня: это было похоже на типичный приём режиссёра дешёвой мелодрамы для подростков, но время и правда словно замедлило свой ход.

Девчонка опомнилась первой.

— Прошу прощения, не думала, что у нас гости. Схожу в кофейню внизу, напиши, когда можно будет возвращаться, — она проговорила всё это недрогнувшим голосом, не глядя на меня, только на Эбигейл, хотя я видел её реакцию на то, что она увидела меня в таком виде.

Мне хотелось сказать ей, чтобы она не уходила. Я промолчал.