ГЛАВА 2 . (Следы в тишине)
Утро началось с зелёного чая.
Как и всегда.
Тимур наливал воду в чайник с точностью хирурга. Температура — строго 80 градусов. Листья — не больше чайной ложки. Зелёный чай не терпит суеты. Он раскрывается только в тишине.
Он не любил хаос. Не переносил, когда что-то не совпадало. Даже в себе. Особенно в себе.
Квартира была тиха. Пульс тишины едва слышен — гул трубы, гудение старого холодильника. Всё это создавало фон, на котором он существовал.
Он включил новости — не потому что хотел, а потому что так делал каждый день.
Фоновый шум. Ничего личного. Просто ритуал.
"— Сегодня утром в общежитии университета имени... было обнаружено тело молодой девушки, вероятно, студентки. Полиция пока не раскрывает имя жертвы, но источники сообщают, что речь может идти о гражданке Латвии..."
Пауза.
Тимур замер.
Его рука зависла над чашкой, как будто чай внезапно стал ядом.
"...Элина Зиедс, 21 год, студентка факультета социологии."
Чай перелился. Обжёг пальцы.
Он не почувствовал.
Элина.
Она проходила у него курс всего один семестр.
Тихая. Слишком вежливая. Как будто боялась быть неуместной.
Он запомнил её — не из-за оценки, а из-за глаз.
Глаза, в которых было...
Что-то надломленное. Или наоборот — слишком живое.
........
Чай остыл. Но он всё ещё держал чашку в руках — как якорь.
На экране телевизора шла бесконечная лента новостей, но слова больше не имели смысла. Они рассыпались в белый шум.
Зазвонил телефон.
Номер незнакомый.
— Тимур Крылов? — голос мужской, уверенный, с лёгкой прокуренной хрипотцой.
— Да, это я.
— Это следователь Широков. Мы получили ваш контакт от вашего коллеги — профессора Игнатова. Он сказал, вы консультировали по сложным случаям. Профайлинг, криминальная психология. Это так?
— Да. Вы хотите... консультацию?
— Не совсем. — короткая пауза. — Сегодня утром в общежитии университета обнаружено тело студентки. Всё указывает на убийство. Очень... специфическое. Мы хотим, чтобы вы посмотрели место, пока всё "свежее".
— Студентка? Это... Элина Зиедс?
Широков не ответил сразу. Потом тяжело выдохнул.
— Вы уже знаете?
— Новости.
— Значит, не удивитесь, если скажу — её комната выглядит как сцена из плохого артхауса. Всё стерильно, но в этом-то и дело. Там... слишком много смысла. И слишком мало следов.
— Почему я?
— Потому что вы видите там, где другие смотрят. И потому что мне нужно, чтобы кто-то без формы помог понять — с кем мы имеем дело.
Тимур молчал.
Внутри что-то зашевелилось.
Не страх. Не тревога.
Скорее... узнавание.
Он не знал, почему ему захотелось сказать «нет».
И почему он не мог.
— Хорошо. Я приеду.
— Общежитие на Лесной, 14. Третий этаж. Мы вас ждём.
Короткие гудки.
Он остался сидеть в тишине.
Снаружи уже было утро.
Но внутри — сгущалась ночь.
........
Комната была... чистой.
Слишком.
Никаких следов борьбы. Ни разрухи. Ни паники.
Как будто смерть — это просто часть распорядка. Точно выверенная, бесшумная, почти ритуальная.
Элина лежала на кровати.
Тело аккуратно уложено — не просто положено, а именно уложено, с намерением.
Руки вдоль туловища, пальцы чуть согнуты, как у куклы, которую кто-то бережно оставил на ночь.
Плечи прикрыты пледом. Волосы разложены ровно, будто расчёсаны — и это было особенно страшно. Потому что слишком... человечно. Слишком ласково.
Кожа — бледная, почти фарфоровая.
Губы — чуть приоткрыты.
А между ресниц — остатки слезы, застывшей в углу глаза, как последний отклик на реальность.
И тогда Тимур заметил её левую руку.
Пальцы были чуть крепче сжаты, чем у правой. Что-то прятали.
Он медленно наклонился.
Дотронулся до руки перчаткой. Раскрыл.
И увидел свернутый клочок бумаги, жёлтый, как старое письмо.
Тонкий, как лепесток.
Почерк аккуратный, выведенный медленно и с нажимом.
Он развернул бумагу.
Прочитал строчку.
И замер.
«Тишина, как тонкий плед,
Укрывает страх и свет.
Сны — как нити без иглы...
Спи, не бойся. Всё ушли...»
Мир замер.
Он знал эти строки.
Точно. Без сомнений.
Он слышал их в детстве — шёпотом, под вечер, из уст женщины, лицо которой почти исчезло из памяти.
— Это... — пробормотал он.
— Что-то не так? — насторожился Широков, глядя на него.
Тимур не ответил сразу.
Лишь сжал записку, будто боялся, что она исчезнет.
Это пела ему Няня.
В детстве.
Перед сном.
Только ей был известен этот стих — ни в одной книге он не встречался.
— Это... очень личное, — наконец сказал Тимур. — Я не уверен, как это возможно.
Он посмотрел на лицо Элины.
И впервые почувствовал не просто тревогу.
А ужас.
Холодный, липкий, медленный — тот, который не кричит, а шепчет.
Он здесь не как эксперт.
Он здесь как мишень
........
...Тимур всё ещё держит записку. Бумага дрожит в его руке. Мир вокруг глохнет. И в этом глухом звоне он проваливается в прошлое...
Тепло. Ламповый свет. Ткань на обоях.
— «Тишина, как тонкий плед...» — шепчет голос.
Тимур лежит в детской кроватке. Небо за окном затянуто серым.
На подоконнике — плюшевый заяц.
Няня сидит рядом. Её лицо наполовину в тени. Голос — тёплый, чуть дрожащий, но бесконечно ласковый.
— «Укрывает страх и свет...»
Мальчик смотрит на неё снизу вверх. В её голосе он чувствует безопасность, как будто весь мир умещается в этом стихе, в этой руке, ласково глажащей по волосам.
— «Сны — как нити без иглы...»
Но что-то нарушает покой.
За дверью — глухой крик.
Не голос. Звук удара.
Стук. Сломанная чашка. Мужской голос — гневный, пьяный. Искажённый.
Няня вздрагивает.
Поворачивает голову к двери. Но продолжает петь.
— «Спи, не бойся. Всё ушли...»
Она поёт громче, чтобы заглушить звуки за стенкой.
А он... смотрит ей в глаза.
И в первый раз понимает, что взрослые боятся больше, чем дети.
В груди — комок. Не страх, а тишина, в которой рождается что-то другое.
Необъяснимое. Тёмное.
Как будто часть его души отошла в сторону и наблюдает со стороны.
Молча.
Без слёз.
...Он возвращается в реальность с ощущением, будто на мгновение вошёл в самого себя — только в ту часть, которая давно молчит.
Он смотрит на записку.
И всё, что было тёплым — стало холодным.
Кто-то знает.
Кто-то помнит.
Кто-то... рядом
........
Он вышел из комнаты последним.
Остальные уже переговаривались у лифта, кто-то шептался по телефону, Широков что-то записывал в блокнот.
А Тимур остался на пороге.
Он оглянулся ещё раз.
Элина.
Её лицо уже затуманивалось в памяти. Не от времени — от защитного инстинкта.
Он знал — разум прячет то, что причиняет боль.
Но что-то внутри него не хотело забывать.
Наоборот — будто разглядывало эту сцену с интересом.
Слишком холодным. Слишком... наблюдательным.
Ты уже видел это.
Не здесь — но когда-то.
Где-то внутри.
Он коснулся кармана.
Записка всё ещё была там, свернутая, как детская пелёнка из прошлого, пахнущая сном и страхом.
Кто-то знал.
Кто-то помнил.
Кто-то играл с ним в игру, которую он даже не начинал.*
Он покачал головой, будто стряхивая чужие мысли.
— Всё в порядке? — спросил Широков, подходя сбоку.
— Да. Просто... слишком чисто.
— Чисто — не значит просто.
Тимур усмехнулся. Линия губ еле заметно дрогнула.
Он посмотрел на него внимательно. И впервые за долгое время — почувствовал интерес.
Не академический.
Не профессиональный.
Личный.
— Я с вами, — сказал он. — До конца.
— Хорошо. Тогда держитесь крепче. Это, кажется, не первый и не последний.
Широков развернулся и пошёл к лестнице.
Тимур задержался ещё на секунду. И только тогда заметил, что в коридоре, внизу, прямо под дверью комнаты...
лежал чёрный лепесток.
Не бумага.
Не грязь.
Роза.
Один лепесток.
Свежий. Слишком свежий, чтобы оказаться здесь случайно.
Он поднял его.
На пальцах остался еле заметный след — бледно-серый, с металлическим оттенком. Почти незаметный, если не знать, куда смотреть.
Запах... напоминал кровь.
Кто-то оставил это для него.
Не полиции.
Не свидетелей.
Для него.