Я видел убийцу.

Тимур сидел за столом следственного отдела, уставившись в огромную доску, усыпанную фотографиями жертв, вырезками из газет и записками. Между строк мелькали знакомые строчки: «Тишина, как тонкий плед...», «Сны как нити без иглы...». Каждый фрагмент, каждая деталь складывались в запутанную мозаику, где время и судьбы переплетались в одно неразрывное целое.

Глеб Широков, сидевший напротив, тихо провёл пальцем по линии, связывающей первую жертву – Элину, вторую – Лауру, и третью – Ольгу. Его взгляд был сосредоточен, но в нём читалась не только профессиональная холодность, но и личная тревога.

— Посмотри, Тимур, — сказал он, указывая на маленькую записку, прикреплённую к фотографии Элины. — Эта строчка снова. «Тишина, как тонкий плед...»

Она появляется в каждой записке. Не случайно ли, что все три жертвы – студентки из Латвии, связанные с университетским сообществом?

Тимур вздохнул, слегка приоткрыв глаза, словно пытаясь увидеть то, что скрыто за словами.

— Я думаю, убийца выбирает их не случайно. Эти женщины отражают некий образ, символизирующий ту самую тишину... ту, что я помню из детства, когда мать говорила мне, что дом спит, а страх уходит вместе с дождём.

Глеб нахмурился, записывая что-то в блокнот:

— Но почему именно университет? Почему именно Латвия? Мне кажется, здесь заложен посыл. Возможно, это связано с теми воспоминаниями, которые ты так боишься признать вслух.

Тимур опустил взгляд на доску, где между фотографиями мелькали символы – круги, перечёркнутые линией, выцарапанные на стенах, фрагменты из старых дневников. Он с трудом собирался с мыслями:

— Каждый раз, когда я вижу эти символы, я ощущаю себя словно на пороге чего-то знакомого... как будто мой собственный мир начинает распадаться на мелкие кусочки, которые потом кто-то собирает заново.

— Ты говоришь, что чувствуешь связь между жертвами и собой, — тихо заметил Глеб. — Но ты ведь не мог выбрать их сам. Может, убийца знает, кем ты был в прошлом, и сейчас воспроизводит то, что тебе навсегда отняли?

Тимур на мгновение замер, словно застыв в мысли. Между ними повисло молчание, наполненное невыразимой тревогой и взаимопониманием. Он тихо продолжил:

— Иногда мне кажется, что я не просто наблюдаю за этой картиной, я сам являюсь её частью. Каждая из этих женщин – отголосок того, что я утратил, то, что запечатлелось в моём детском страхе... и теперь я не могу выбраться из этой тишины.

Глеб посмотрел на него внимательно, его голос стал чуть мягче:

— Тимур, мы оба знаем, что в этой работе нет случайностей. Но если ты чувствуешь эту связь, если что-то в тебе отзывается на эти улики, значит, пора разобраться не только в деле, но и в себе.

Тимур кивнул, опустив руку на фотографию. Его пальцы дрожали, как будто он пытался ухватиться за что-то, что уже ускользало. Он почувствовал, как старые, болезненные воспоминания начинают медленно всплывать из глубин сознания – неяский голос матери, тёплый аромат лаванды, и, конечно же, тот самый стих, который когда-то звучал тихо в ночи.

— Мне нужно понять, почему именно эти жертвы... — прошептал он, почти себе. — И что это значит для меня.

Глеб молча положил свою руку на его плечо. Между ними царила не только профессиональная связь, но и нечто большее – взаимное понимание боли, которую нельзя скрыть за холодной логикой.

Так, в тишине кабинета, где каждая улика была как крик из прошлого, два человека начали раскручивать клубок загадок, связывающих их судьбы с кошмарными деяниями, которые они не в силах игнорировать.

Глеб открыл папку с деталями дела и достал распечатки с результатами судмедэкспертизы. Сухие цифры, медицинские термины, кровь, время смерти, — всё это он озвучивал спокойно, но, чем дальше говорил, тем чаще искоса поглядывал на Тимура. Тот был слишком спокоен, и в этом спокойствии что-то пугало.

— Все три девушки умерли примерно в одно и то же время суток. Между двумя первыми — неделя. Между второй и третьей — девять дней. Не совсем регулярность, но почти ритм. Как будто кто-то дышит сквозь эти убийства, — произнёс он, разложив фотографии тел на столе. — И ты заметил, что у всех на запястьях — едва заметные синяки в форме круга?

Тимур кивнул, проводя взглядом по следам на коже. Он не замечал их раньше. Или не хотел замечать?

— Похоже на след от детского браслета, — пробормотал он, стараясь не выдать, как дрогнули его пальцы. — Или... от верёвки, завязанной с намерением оставить отпечаток.

Глеб щёлкнул клавишей ноутбука. На экране появилось фото последней жертвы — Ольги. Девушка в белом платье, с закрытыми глазами, будто бы спящей. На её ладони — записка, вырванная из старой книги.

Тимур протянул руку к экрану, будто хотел коснуться бумаги.

— Это... — начал он, но оборвал себя. — Мне это знакомо.

— Ты уверен? — прищурился Глеб.

— Нет, — солгал Тимур. — Просто дежавю.

На самом деле, он знал. Эта фраза была из книги, которую читала ему мать в детстве, когда пыталась отвлечь от криков за стеной. Его отец. Хлопки ремня. Шёпот: «Тишина — не звук. Это оружие».

Он отвернулся, но не успел спрятаться в себе — Глеб уже смотрел на него слишком пристально.

— Тимур, — мягко сказал он. — Ты ведь понимаешь, что этот маньяк не просто оставляет улики. Он обращается лично к тебе. Ты в центре этой истории. Вопрос в том — жертва ты, свидетель или...

— Или палач, — закончил Тимур.

Повисла тишина. Но не та, которую он помнил из детства, не тёплая и мягкая, а гнетущая, как олово на груди.

— Мы что-то упускаем, — сказал он. — Эти девушки не просто студентки из Латвии. Они...

Он подошёл к доске и соединил их ниткой с университетом.

— Они все были на одной летней школе. Курс "Искусство и Психика". Архивы у университета должны быть. Возможно, там есть ещё кто-то, кто был с ними. Следующая цель?

Глеб кивнул. Он был впечатлён, но его взгляд всё ещё был колючим, будто он ждал момента, чтобы задать главный вопрос, пока ещё не осмеливался. Пока.

— Я подниму списки, — сказал он. — А ты, Тимур... может, стоит поговорить с кем-то? С Алисой, например?

— Алина, — поправил Тимур машинально. — Да. Наверное, пора.

Но он знал — разговор с Алиной не даст ответов. Только новые тени. Тени, что жили в нём, под кожей. И одна из них, кажется, начинала говорить.

........

Кабинет Алины Власовой встретил Тимура мягким полумраком и запахом сушёной мяты. Стены, уставленные книгами, старый деревянный стол, кресло у окна — всё выглядело точно так же, как и много лет назад, когда он впервые переступил порог этого места мальчишкой, которому никто не верил.

— Заходи, — раздался знакомый голос. — Я как раз только заварила зелёный чай. Помню, ты больше не пьёшь кофе.

Тимур усмехнулся.

— Ты помнишь всё.

— Это моя работа, — мягко ответила она, пододвигая чашку. — И моя слабость. Я запоминаю тех, кто дорог.

Он сел, взяв чай. Тепло обжигало ладони. Слишком живое — как будто напоминало, что он всё ещё чувствует.

— Ты выглядишь хуже, чем обычно, Тимур.

— Я и чувствую себя хуже, чем обычно. — Он не стал юлить. — Мне снова снятся... обрывки. Не могу понять, сон это, или воспоминание. А может, и то и другое.

Алина не перебивала. Только кивала, слушая, как он рассказывал о записях, о похожих жертвах, о тишине, что поселилась внутри него с детства и теперь просыпается вновь. Она записывала не всё — только то, что, как она знала, его самого напугало бы больше всего, если бы он перечитал это позже.

— Я чувствую, будто что-то начинается, Алина. Что я стою на пороге чего-то... чего не хочу видеть.

— Возможно, ты стоишь не на пороге, — сказала она тихо, — а уже внутри.

Он сжал чашку крепче.

— Я не хочу снова терять себя.

— Тогда держись за то, что тебя возвращает. Люди. Мысли. Вещи. Ты пришёл — это уже правильно.

Я рядом, — хотела она сказать, но не сказала. Осталась только пауза. Доверие в ней и немного боли.

Он посмотрел на неё.

— Ты всегда знала, что со мной что-то не так?

— Я знала, что ты научился прятать больше, чем любой ребёнок должен был. Это не то же самое.

Они снова замолчали.

— Спасибо тебе, — сказал он в конце. — Просто за то, что ты здесь.

— Всегда, — улыбнулась Алина. — Уходи только когда почувствуешь, что можешь дышать. Не раньше.

Тимур кивнул, встал и на мгновение задержался у двери. Хотел что-то сказать. Что-то важное. Но не нашёл слов.

И вышел.

Алина осталась в тишине. Она смотрела на свою чашку, на кресло, где он только что сидел. Провела пальцем по ободку фарфора и тихо прошептала:

— Он стал ещё глубже. Как в детстве. Только теперь никто не держит его за руку.

Когда дверь за Тимуром закрылась, Алина задержалась в тишине. Чашка остывала, а в её памяти всплыл образ мальчика — лет восьми, сидящего на этом же кресле, с руками, судорожно сжатыми на коленях.

— Ты не виноват, Тимур.

Он тогда даже не поднял глаз.

— Если бы я был другим, этого бы не случилось.

— Ты не должен был быть другим. Ты должен был быть услышан.

Он был её первым ребёнком — не по списку пациентов, а по сердцу. Никто не верил ему. Никто не хотел копаться в тенях, которые росли вокруг. Но она услышала. Тогда. И теперь снова услышала.

Алина взяла блокнот, вернулась к записям, сделанным во время их беседы. Подчеркнула одну строчку:

«Сны как нити без иглы».

— Где-то я уже слышала это... — пробормотала она.

Открыла один из старых ящиков, перелистывая страницы пожёлтевших заметок, стихов, отрывков воспоминаний, которые он когда-то рассказывал. И вдруг — резкий стук ветра в окно. Рамы дрогнули, как от долгого вздоха.

Она подняла голову.

На мгновение ей показалось, что кто-то стоит за стеклом. Тень. Или игра света. Она подошла ближе, вгляделась — пусто.

Повернулась, вернулась за стол. Но теперь что-то изменилось. Почти неуловимо — как если бы кто-то был в комнате пару секунд назад. Как будто воздух стал плотнее. Тишина — глуше.

Она отложила бумаги и записала новую мысль:

Если он снова слышит стих, возможно, Тень рядом. Но где она?

Поставила точку. И, сама того не осознавая, начертила под нею странный знак. Полукруг. Наклонённая черта. И слово:

"Тишина".