Глава 7. ( До того, как стало тихо)
от лица Тени
Она шла по улице, как будто танцевала.
Шарф развевался за спиной, как лента на ветру.
Яна.
Нет... Я называю тебя иначе. Третья.
Ты не знаешь меня. Никто из вас не знал.
Но ты почувствовала — когда обернулась вчера, когда замерла у двери, замирая взглядом в темноте подъезда.
Ты не увидела меня.
Но ты услышала.
Тишина — она всегда идёт первой.
Как мягкий зов, как дыхание зимнего стекла.
Я не выбираю вас.
Вы выбираете меня.
Ты рисуешь цветы, Яна?
Я видел.
На твоём холсте цветы без корней. Без стебля. Лепестки в пустоте.
Красиво.
Жаль, что завтра их затопчет утро.
Ты всё поймёшь.
Но слишком поздно.
........
Тимур проснулся посреди ночи.
В комнате стояла темнота — плотная, как грязная вата. Воздух был сухим, словно над ним кто-то шептал в ухо слишком долго, выжигая тишиной остатки сна. Сердце стучало, будто выламывало рёбра изнутри.
Он не сразу понял, что разбудило его. Потом вспомнил.
Сон.
Тот самый. Он стоял над Элиной. Ее глаза были раскрыты. Они смотрели на него — не со страхом, нет. С узнаванием.
Он держал что-то в руке — проволоку? Ленту? Он не знал.
Но он чувствовал, как в этот момент замирает весь мир. Как будто весь город затих, чтобы услышать... последнее дыхание.
Он не кричал. Даже не дрожал. Просто лежал, глядя в потолок, а внутри — как будто кто-то взял зеркала его разума и повернул к нему самому.
Что это было?
Память?
Игра ума?
Подсознание?
Он видел смерть слишком часто, но не так. Не изнутри.
Он встал, прошёл на кухню и налил себе зелёного чая. Горячая кружка обожгла пальцы.
Он должен был чувствовать вину. Страх. Отвращение.
Но всё, что он чувствовал — тишину.
Знакомую, родную... как в детстве, когда он прятался под кроватью, замирая от шагов в коридоре.
Как тогда. Когда всё началось.
Может, он просто переутомлён.
Может, мозг играет с ним.
Может, он болен.
Он подошёл к окну и посмотрел в темноту.
Там, за стеклом, мир спал.
Но он знал — кто-то проснулся.
И не он один
........
Он был маленьким. Ему было всего семь.
Дождь стучал по стеклу, будто кто-то торопливо барабанил костяшками пальцев, прося пустить внутрь.
Мама опять плакала на кухне. Он слышал сквозь закрытую дверь — всхлипы, как от испуга, как у ребёнка.
А потом — голос отца.
Глухой. Сухой. Ровный.
Никогда не кричал.
Он был страшнее, когда молчал.
Тимур лежал под кроватью. Прижимал к себе подушку, натянул плед до самого лба и закрывал глаза, как будто если не смотреть — значит, ничего нет.
В животе крутило, пальцы были мокрыми от пота. Он боялся пошевелиться.
Он не знал, что страшнее: крик мамы или шаги отца.
Дверь его комнаты скрипнула.
Шаги... один... два...
Застыли.
Он затаил дыхание.
Потом услышал шёпот.
— Что ты прячешься, Тимур?
Это был не голос отца.
Он знал, как звучит отец — в голосе отца не было ничего, кроме холода.
А этот... он был внутри головы. Тихий, как капля, упавшая в пустую раковину.
— Я рядом, — сказал голос. — Всегда рядом. Я могу сделать так, чтобы ты больше не боялся.
Он замер. Дыхание резануло грудь.
— Просто скажи «да», — продолжил голос. — И я буду твоей тенью. Я спрячу тебя от страха. От отца. От крика. От мира.
Он хотел закричать. Хотел, но не смог.
Он лишь зажмурился, вцепившись в подушку, как в спасение. И прошептал, сам не зная, почему:
— Да...
Дверь тихо закрылась. Отец не вошёл. В тот раз.
Мама замолчала.
А в темноте, где плед пах сыростью и детскими слезами, Тень впервые коснулась его ладони.
........
от лица Тени
Кровь на её шее застыла уже минуту назад.
Её звали Яна. Она боролась — в душе.
Тело было покорно, но глаза... они не хотели угасать.
Она молила без звука, глазами.
О пощаде?
О смысле?
Тень провёл пальцами по её щеке — тёплая, гладкая, молодая.
Он наклонился ближе и прошептал:
— Я тоже тебя не выбирал.
Он оставил тело в позе сна — как будто она просто задремала, вернувшись в детство, к куклам и надеждам.
Но сегодня было иначе.
Внутри него что-то пульсировало.
Густая, вязкая дрожь.
Он вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. И пошёл — не думая, не выбирая. Шёл, как будто его вела сила, знакомая с рождения.
И остановился.
Перед зеркалом.
В подъезде было темно. Только слабое дежурное освещение — и зеркало с трещиной у края. Оно показывало не его...
Или всё же его?
Он смотрел в отражение.
Долго.
Молча.
И вдруг — улыбнулся.
— Тимур, — произнёс он тихо, почти нежно.
— Я знаю, ты чувствуешь. Я знаю, ты просыпаешься.
Ты видел, как я смотрю на них твоими глазами.
Ты слышал, как их дыхание замирало — внутри твоей головы.
Не бойся.
Он провёл рукой по зеркальной поверхности.
Стекло не дрогнуло. Но отражение будто изменилось — взгляд стал глубже. Темнее.
— Это не я вторгаюсь в твою жизнь, Тимур.
Это ты сам — зовёшь меня.
Он наклонился ближе и прошептал прямо в стекло:
— Когда ты снова увидишь кровь... не отводи взгляд.
В этот раз — признай меня.
И исчез в темноте.
........
— Время смерти — около четырёх утра, — тихо проговорил эксперт, отрываясь от тела.
Глеб молча кивнул.
Тимур стоял немного в стороне, на краю комнаты. Смотрел на остывшее тело девушки, будто не мог подойти ближе. Будто его что-то держало.
Яна. Ей было двадцать один.
Училась на психолога. Писала портреты.
На столе — открытая записная книжка, угольно-чёрный карандаш перекатился на пол.
На стене — аккуратный мазок алой краски. Или... нет.
Это была кровь. Нарочно выведенный мазок.
Как подпись. Как вызов.
Глеб присел на корточки.
— Уже третья.
— Все из Латвии, — пробормотал Тимур, словно самому себе. — Все молодые.
Он замолчал. Затем добавил почти шёпотом:
— И все чем-то... похожи.
Глеб вскинул бровь.
— На кого?
Тимур покачал головой.
— Я не знаю. Но у меня... странное чувство. Как будто я...
Он замолчал.
Он не мог объяснить.
Как будто это место он уже видел.
Как будто запах крови был ему знаком.
Как будто кто-то смотрел ему в спину, стоя совсем рядом.
Он обернулся.
Никого.
Но в зеркале шкафа... на миг ему показалось, что отражение улыбнулось.
Он закрыл глаза. Досчитал до трёх. Открыл.
Всё на месте. Все на своих местах.
— Тим, — окликнул Глеб.
— Да. Прости. Я... задумался.
— Ты в порядке?
— Конечно. — Улыбка вышла слишком быстрой. Слишком выученной.
Тимур шагнул ближе к телу. Внутри всё холодело, будто его тянуло в воронку. Не отвращение. Не страх.
Что-то другое.
Что-то... знакомое.
Он посмотрел на лицо Яны.
И в ту же секунду — заметил.
На её пальцах была краска.
На большом пальце — символ. Почти неразличимый.
Треугольник. Разрезанный вертикальной линией.
Такой же он когда-то рисовал сам — в детстве. В тетрадях.
Когда его терзали сны.
Когда он боялся смотреть в зеркало.
— Глеб, — выдохнул он. — Посмотри.
Широков присел рядом.
— Что это?
Тимур не ответил. Он смотрел на символ, и всё внутри него сжималось.
Это был ключ.
К чему — он не знал.
Но когда он выпрямился, взгляд снова упал на зеркало.
И в этот раз отражение уже не улыбалось.
Оно наблюдало.