Глава 9. (Первое доверие)
Тимуру был еще совсем маленьким. Он сидел на краешке большого кресла с мягкими подлокотниками, крепко сжимая в руках чашку с тёплым зелёным чаем. Напиток был слишком горячим, но он не отпускал — ему нравилось, как чашка греет ладони. Он не смотрел на женщину, что сидела напротив. Только украдкой — мимолётно, как будто боялся, что взгляд сможет выдать всё, чего он сам ещё не понимал.
Алина Власова тогда была совсем другой. Не как сейчас — строгая, собранная, с лёгкой тенью усталости в глазах. Тогда в ней было что-то почти материнское: мягкий голос, запах лаванды и терпение, которое казалось безграничным.
— Знаешь, — сказала она, склонив голову, — мне иногда снятся сны, в которых я лечу над городом. Не убегаю, не прячусь, просто лечу. Тебе снились когда-нибудь такие сны?
Он кивнул. Сначала чуть заметно, а потом увереннее.
— А когда ты летаешь во сне, тебе страшно?
Тимур помолчал. Ответ был важным, он это чувствовал.
— Только когда просыпаюсь, — тихо сказал он. — Когда лечу — нет.
Алина улыбнулась. Он запомнил эту улыбку на всю жизнь.
— Значит, там ты свободен. А тут — просто мальчик, который держит в себе слишком много.
Он ничего не ответил. Но что-то в груди отозвалось лёгкой болью — не страшной, почти нужной. Как будто внутри него кто-то дремал, и Алина случайно коснулась этой точки, разбудив часть, о существовании которой он не подозревал.
Она не спрашивала ни о побоях, ни о криках, ни о том, почему он не разговаривает с отцом. Она просто была рядом. Спокойно. Без давления.
И тогда он впервые подумал: возможно, я не сломан.
........
Сон всё ещё стоял перед глазами — фрагментами, обрывками. Слова Алины, сказанные много лет назад, эхом перекликались с мраком последних дней. "Там ты свободен", — звучало почти как насмешка. Потому что теперь, даже во сне, он не мог вырваться.
Он ехал в такси, смотрел на город через запотевшее стекло и чувствовал... холод. Будто внутри него зашевелилось что-то старое, забытое. Страх.
Машина въехала в старый район, где стоял дом Алины — добротный, сдержанный, с садом, в котором всегда цвели травы. Он помнил этот запах с детства: мята, лаванда, немного хвои. Сейчас же всё казалось другим — углы дома резче, окна темнее, воздух — как будто с металлическим привкусом.
На светофоре Тимур поймал себя на том, что стискивает пальцы. Сердце билось как-то не так — не от волнения. От предчувствия. И каждый поворот колеса, каждое сближение с её улицей вызывало в нём почти физическую тревогу.
"Почему я не позвонил?" — пронеслось в голове.
"Почему не предупредил, что еду?"
Словно сам факт того, что он едет без приглашения, уже был нарушением.
Как будто он опоздал.
Как будто знал, что опоздал.
Такси остановилось.
Он вышел.
Воздух был странно тих. Ни птиц, ни шагов, ни шороха ветра.
Только сердце, бьющееся в груди, — и ощущение, будто за ним наблюдают.
Он подошёл к калитке, положил руку на замок...
И замер.
Дом казался неживым.
Никаких теней за окнами.
Никаких звуков внутри.
И никаких запахов — ни чая, ни лавандовых масел.
Только сырость. И пустота.
Что-то было не так.
........
Тимур толкнул дверь, и она мягко поддалась. Внутри было... слишком тихо. Неестественно. Дом, который прежде встречал его запахом трав, уютными лампами и старым проигрывателем, теперь стоял оглушительно безжизненным. Ни скрипа половиц, ни тикания часов, ни голосов. Тишина. Та самая, что когда-то укрывала его в детстве, теперь давила, словно чёрное покрывало.
Он сделал шаг вперёд.
Пол скрипнул под ногой.
Вглубь коридора проникал слабый свет — приглушённое мерцание из-за приоткрытой двери. Туда, где была ванная.
Свет.
В доме, где никого нет.
В ванной, куда никогда не проникал случайный огонёк.
Он замер, прислушался. Пульс — глухой барабан в ушах.
Ощущение, будто его кто-то позвал. Не голосом, а тенью мысли.
Он шёл медленно. Стены коридора как будто сужались, становились выше, темнее. Каждый шаг отзывался эхом.
И вдруг —
Он не здесь. Он там.
Маленький мальчик в коридоре родительского дома.
Светлая рубашка. Босые ноги. Холодный пол.
Сквозняк качает занавески, и в воздухе висит та же тишина. Глухая, тягучая, настораживающая.
Он идёт, потому что кто-то сказал идти. Потому что нельзя не идти.
"Тимур..."
Кто-то произносит его имя, шёпотом, почти ласково.
Но он знает — там, в конце, за дверью — нечто страшное. Не мама. Не спасение. Там — страх.
И всё-таки он идёт.
Настоящий Тимур сделал шаг, выныривая из воспоминания, но не из ужаса.
Свет из ванной будто звал его.
Не мигая. Не усиливаясь.
Просто — ждал.
Он остановился перед дверью. Рука поднялась сама.
Всё внутри замерло. Ни воздуха, ни мыслей. Только чувство, будто он стоит на краю.
Тихо, почти ласково, дверь начала открываться.
........
Глеб припарковался в конце улицы, не включая фары. Что-то внутри настойчиво подсказывало — не торопись, смотри. Он вышел из машины, оставив дверцу чуть приоткрытой, и двинулся вдоль забора, стараясь не стучать каблуками по асфальту.
Когда он увидел Тимура, сердце сжалось.
Тот стоял у калитки, чуть сутулившись. Его фигура была напряжённой, будто он вслушивался в тишину — или в себя самого. Глеб замер в тени, не решаясь окликнуть его. Что-то в этой позе, в его поведении было... неправильным.
Тимур медленно открыл калитку, не замечая, что за ним наблюдают.
Он шагнул на крыльцо и остановился. Несколько секунд стоял перед дверью, положив ладонь на косяк. Затем медленно вошёл.
Глеб сжал кулаки.
«Что ты здесь делаешь, Тимур?..»
Сомнения, которые он так долго гнал, стали реальными. Он почти надеялся, что Тимур просто ошибся адресом, что всё это — совпадение. Но теперь... всё складывалось в тревожную, жуткую мозаику.
Глеб прокрался ближе, осторожно — мимо кустов, к окну. Изнутри — свет. Ванная.
Тень Тимура скользнула по стене — он двигался к источнику света, медленно, как человек, загипнотизированный сном.
И тогда Глеб увидел, как он останавливается у двери. Как тянется рукой к ручке. Как будто его туда что-то ведёт.
— Тимур, — прошептал он себе, — не делай этого...
Но было поздно. Рука Тимура легла на дверную ручку.
Глеб отшатнулся в темноту, сжав зубы. Он не знал, что его страшит больше: то, что Тимур может найти за этой дверью... или то, что он может знать, что найдёт.
........
Кабинет был всё таким же — мягкий свет, запах сухих трав, книги на полках, старый игрушечный медведь на подоконнике. Тимур сидел на полу, скрестив ноги. Он стал говорить чуть больше, но по-прежнему часто замолкал, будто слова застревали где-то в горле.
Алина положила блокнот на колени и, как всегда, сначала подождала.
— Хочешь, поиграем в игру? — спросила она. — Я называю слово, а ты говоришь, с чем оно у тебя ассоциируется. Только одно слово в ответ, хорошо?
Тимур кивнул.
— Лес.
— Тень.
Алина слегка улыбнулась. Она продолжила.
— Дом.
— Молчит.
— Мама.
Тимур замер. Лицо его словно застыло, взгляд ушёл в сторону, в одну точку. Он не отвечал. Несколько долгих секунд.
— Тимур? — мягко позвала Алина.
Он моргнул. Вдохнул и выдохнул.
— Не знаю...
— Что ты не знаешь? — Алина чуть приблизилась.
— Как она умерла... — Его голос стал тише. — Никто не говорит. Все... просто молчат.
Тимур сжал ладошки, в глазах что-то вспыхнуло — не слёзы, нет. Беспомощность.
— Иногда я думаю, что это... из-за меня, — прошептал он.
Алина подошла ближе и села рядом. Осторожно, будто рядом лежал фарфоровый зверёк.
— Это не твоя вина, Тимур. Никогда. — Она говорила спокойно, уверенно, как будто пытаясь сказать это не только мальчику перед собой, но и чему-то внутри него.
Он посмотрел на неё. И вдруг — впервые за все встречи — наклонился и положил голову ей на плечо.
— Я... очень скучаю.
— Я знаю. И это нормально. Это значит, что ты её очень любил.
Они молчали. За окном начинался снег.
........
Тимур медленно толкнул дверь в ванную. Свет лампы ослепил на секунду, но затем взгляд сфокусировался.
Алина лежала в ванне, вода багровела. Но не это было страшно. Страшным было её лицо. Она смотрела прямо на него. Открытыми глазами. Без мольбы, без страха — с чем-то иным. Осуждение. Строгое, немое. Таких взглядов она ему никогда не дарила.
Тимур отшатнулся. Сделал шаг назад — и замер.
Зеркало.
В нём отражался он сам. Но не совсем он. Глаза — чужие. Чуть перекошенная ухмылка. Нечто иное. Тень.
— Наконец-то... — голос прошёл по голове, как холодный ток. — Ты готов.
Мир начал растворяться.
Тот же коридор. Тот же свет из-за приоткрытой двери. Тимур стоит — теперь он ребёнок, лет шести-семи. Голые ступни касаются холодного паркета. Он не знает, зачем идёт. Только знает — надо.
Он толкает дверь. Ванная. Свет. Тишина.
Мама.
Она висит на тонком ремне, привязанном к трубе под потолком. Волосы каскадом падают на плечи, глаза — открыты. Смотрят прямо в него. В лицо маленького сына.
Он не кричит. Он замер. Он не может ни вдохнуть, ни моргнуть.
Потом...
Потом в зеркале, чуть в стороне, он видит: не один. За его спиной — кто-то. Тень. Только очертания. Он не оборачивается. Но знает — она была там.
Тимур резко выныривает из воспоминания. Пот струится по лбу. Алина — всё так же. Всё так же смотрит. Только теперь её глаза — больше, чем просто смерть. Они — мост.
В зеркале — снова он. Только он. Или?..
— Вот и всё, — говорит голос внутри. — Ты вспомнил.
Улыбка Тени больше не отражается. Теперь она внутри.
........
Тимур стоял у двери в ванную, бледный, будто весь цвет сошёл с его кожи. Глеб подался вперёд и встал за его спиной.
Заглянул.
Алина.
Он сразу понял, что она мертва. Её глаза были открыты, застыл взгляд — острый, почти живой, но не прощённый. Эта смерть отличалась. Она говорила: «Ты опоздал».
Глеб перевёл взгляд на Тимура — тот будто окаменел. Лицо его не выражало ничего, но отражение в зеркале...
Глеб замер.
В следующую секунду он даже не мог объяснить, что именно увидел. Это было словно... сбой. Отражение Тимура исказилось на миг, дернулось, будто в его чертах проступило что-то чужое — вытянутое, жуткое. Пустота, что смотрит в ответ.
Мгновение — и всё исчезло. Отражение снова было обычным. Его коллега. Его друг. Тимур.
Но Глеб знал. Всё изменилось.
Эта смерть была не просто трагедией. Это было послание. Перелом.
И он чувствовал: приближается момент, когда истина раскроется. Не только о маньяке. О Тимуре.
О том, что они оба не хотят знать.