Numb

Целая неделя прошла так, будто была странным сном, полным совершенно другими мыслями. Теперь Паркер знал, что будет дальше не только потому что все дни его были однотипны, а еще благодаря новым силам. Чудно было совмещать воспоминания не только о прошлом, но и о будущем; знать, когда пойдет дождь, или когда кофе будет готов.

Проходя сквозь богатые улицы Нью-Йорка, навещая Манхэттен с его бесконечными джаз и блюз клубами, не до конца осознавая, почему расхаживает чаще, чем обычно, и почему больше не чувствует слабости, он возвращался в Бронкс, на котором вечно забывали поставить больше уличных фонарей.

Уходя все дальше и дальше в тень района, юноша думал о том, что и сам так и не сможет достигнуть признания, и тем больше он хотел признаться себе, что такой расклад его полностью устраивает.

За все это время, попытки доказать свою точку зрения, все-таки, избавили его от одной головы, которая не отрастет снова. Да и доказывать обычным людям, что ты чего-то стоишь, больше незачем.

От самых ужасных дней бедности у Паркера осталась привычка пить чай и есть печенье на разных собраниях анонимных алкоголиков (почему-то там чай был самым вкусным). Возможно, Питеру стоило к ним присоединиться, но он уже сказал достаточно раньше, к тому же, мысли совсем перестали клеиться. Так вот, однажды, от некой женщины, кажущиеся довольно пожилой из-за опухших глаз и толстых век, юноша услышал кое-что довольно важное:

— Сколько бы мы не выпускали когти — они тупеют, и вскоре нам понадобиться пилка. А пока мы будем искать ее, мы поймем, что с потерей ногтей пропала и причина ими пользоваться.

Он просыпался на пятой авеню, то на Бронкс-парк-Ист, то среди богатых сливок общества, сидящих за соседним столиком, то засиживался с бедняками на лавочках. Но то, что связывало и ракового больного, и сбежавшего от ужасного обращения ребенка было только одно — мстители.

У Паркера было стойкое ощущение, что их когти не тупели вовсе, и от этого и вправду не хотелось точить свои. Они навещали взрослых и детей в посмертных палатах, помогали бездомным с деньгами и трудоустройством, создавали фонды, а неоновые плашки по всему городу были забиты только ими — и это поражало.

Кошмары о прошлом будили его среди ночи, но даже после рассвета на оставляли, превращались в фон, навязчивые мысли. Старк никогда не поймет, какого это на самом деле, но он часто говорил: там, где заканчивается страх, начинается свобода.

И поэтому, когда работники предложили ему работу здесь, и он согласился. Этот центр помощи снабжал не только бесплатной психологической поддержкой, но и горячей едой, помощью в восстановлением документов.

Парня перевели на раздачу еды. Делать было особо нечего, зато Питер ежедневно видел взгляды сотен таких же ужасно бедных людей, каким и был он.

Он прислушивался к их разговорам. Обычным, о погоде, о пробках, новостях. Топили в здании, как не в себя, но на улице ветер превращался не в освежающий, а холодный.

— Хочу набить себе тату, — Фелиция сказала это невзначай.

— А папа не будет против?

— В жопу его.

— Запишись в студию, придумай дизайн... — Начал говорить Питер заученно.

— Да знаю я. Но я не хочу набить ее цивилизованно, иначе папа узнает.

Питер понял, на что она намекает.

— У нас в главной комнате, где куча кроватей, есть, где это сделать. Там спокойно, и отец не узнает.

В день икс Питер сел за койку с иглой в руках.

— Что же вы делаете? — Послышалось из угла, — брось!

Паркер послушался и оглянулся вместе с Фели. Мужчина лет двадцати взял некое устройство, напоминающее тату-машинку.

— Я был тату мастером, — он сел напротив ребят, и звук от железных пружин поразил большую комнату, — пока у меня не отняли салон.

— А что так? — Спросила Фелиция, глядя на настоящую машинку, сделанную из подручных материалов.

— Дружил не с тем человеком. Наделал глупости, он воспользовался связями, — он говорил тихо, — хотя скотч, иглы и хороший двигатель все мне заменили, — его темные волосы спустились вместе с маленькой головой, — что будем бить?

— Морду тигра, на правом бедре сбоку, — Фелиция улыбнулась.

— Серьезно? — Питер взглянул на Фели удивленно.

— На своем опыте скажу, что это неплохая задумка. Рисовал вправду и больше бредовых вещей, — мужчина поднял голову, чтобы взглянуть на девушку, — лучше снять штаны.

Девушка послушалась. Мастер встал с кровати, положил на нее какой-то большой пакет и попросил Питера сходить на ватными тампонами и антисептиком, а девушку лечь.

— Рисовать буду тонким маркером, если эскиза нет, — предупредил мужчина.

Питер сидел на койке напротив. Мужчина не обращал внимание на окружение, погруженный в работу. Парень не хотел мешать, поэтому, только когда эскиз был готов, спросил:

— А этот... Друг... — Начал он, — больше Вы его не видели?

Мастер повернулся к Питеру, посмотрел на него голубыми, почти белыми глазами. С тем же стеклянным взглядом он опустил голову.

— Нет, хотя его легко спутать с кучей таких же богатых предпринимателей, — он выдержал паузу. — Все они, миллионеры, богатенькие сынки, вкладывают деньги в фонды типо наших для поддержания баланса, а-ля Боги, из высших побуждений, — после того, как мужчина намазал на место нанесения тату вазелином, он начал протирать машинку, — а потом отнимают это, потому что могут.

Он томно смотрел в пустоту, кажется, что-то вспоминая.

— Нью-Йорк — странное место, в котором трущобы теснятся вместе с небоскребами, в котором люди верят каждому человеку в трико, если он скажет, что потерял родителей в детстве, — последнее напомнило Питеру о Старке, который остался сиротой в тринадцать, — только он никогда не скажет, что рад, что от родителей ему досталась империя, а не долги, что оплакивал их смерть в поместье, а не на улице.

Он включил машинку, и из-за звука больше поговорить не вышло.

Питер считал, что в этом и есть главная проблема. Старк обеспечивает и этот фонд, и кучу других, и хотя бы за это ему должны дать благодарны, и это только укрепило его доверие к Тони.

Когда тату было набито, девушка аккуратно встала с койки, растрепанная, но довольная. Они отблагодарили мастера и вышли из зала на улицу.

— А мне кажется, отчасти он прав, — Фелиция потянулась за сигаретой, — зато преступности у нас все меньше только благодаря им.

— Может, — Паркер поглядел вдаль, на высотки. — Извини, что так высказался о твоем тату. Оно маленькое и милое, а я был неправ.

— Признание поражения от тебя? — Девушка улыбнулась, — это мое тотемное животное. Семейство кошачьих — мое семейство.

— Не забудь сказать это своим родителям.

Девушка ухмыльнулась и толкнула Паркера плечом.