V
Утро. Солнце светило ярко, проникая сквозь неплотно задернутые шторы в моей комнате, но его лучи не давали тепла. Воздух за окном был пронзительным, пахнущим мокрым асфальтом после ночного дождя и едким дымом из редких дымоходов, который медленно поднимался к серому небу. Проснувшись, я ощутил легкую, привычную отстраненность, будто моё тело принадлежало мне лишь отчасти, а разум парил где-то отдельно, за прозрачной, но непробиваемой стеклянной стеной. Голоса притихли, словно выгорели за ночь, истощившись, оставив после себя лишь легкий, фоновый гул, напоминающий низкочастотное жужжание трансформатора на далекой подстанции – постоянный, но терпимый.
Я нашел дядю Эдгара на кухне. Он, как обычно, выглядел уставшим, его плечи были слегка сгорблены, а движения казались медленными, обдуманными, словно каждый жест требовал от него неимоверных усилий. Эдгар пил кофе, глядя в окно на тоскливый пейзаж города, и его профиль был напряженным, на скулах проступала утомленность. Морфеус сидел на подоконнике, вылизывая лапу с невозмутимым видом, и его черная, блестящая шерсть отливала глубоким антрацитовым блеском в утреннем свете. Когда я вошел, дядя вздрогнул, видимо, погруженный в свои мысли, повернулся, и его глаза встретились с моими. В них читалась сложная смесь вины за мое состояние, глубокого беспокойства и какой-то отчаянной решимости.
—Доброе утро, Альберт, – его голос был тихим, почти шепотом, словно он боялся нарушить хрупкую тишину, что царила между нами. – Я... Я записал тебя к специалисту.
Я замер, мои ноги словно приросли к полу. Слово «специалист» прозвучало, как приговор, как звук закрывающейся тюремной двери. Я знал, что это значит. Очередной психолог. Очередная попытка «починить» то, что, по их мнению, было сломано, починить мою «ненормальность». Они всегда пытались. И всегда проваливались. Голоса в моей голове, будто услышав это слово, вздрогнули, а потом начали возбужденно перешептываться, их тон был ликующим и зловещим одновременно: «Снова. Они снова будут копаться. Искать. И ничего не найдут. Ты ведь не покажешь им. Ты же не дурак».
—Зачем? – спросил я, мой голос звучал ровно, без эмоций, словно я озвучивал механический прибор, как и всегда в подобных ситуациях. Мне было плевать, что он подумает.
Эдгар тяжело вздохнул, поставил кружку с недопитым кофе на стол, её донышко оставило влажный круг на полированной поверхности.
—Альберт, ты же понимаешь. Тебе нужно... Тебе нужно говорить об этом. Нельзя все держать в себе. В клинике говорили, что важно продолжать терапию. Чтобы ты мог... Адаптироваться к новой жизни, к школе. Я не могу видеть, как ты страдаешь, мой мальчик.
Он подошел ко мне, попытался положить руку мне на плечо, но остановился в последний момент, его рука застыла в нескольких дюймах от меня, вспомнив вчерашнее резкое отстранение. Он уважал мои границы, даже если они разбивали его сердце на тысячи осколков.
—Я в порядке. Мне не нужно говорить ни о чем. – я отвел взгляд, уставившись на пылинки, кружащиеся в луче солнца. – Я просто... Мне нужно время. Больше ничего. Я не могу просто быстро привыкнуть ко всему этому... Ко всей этой... Смене обстановки... Смене всего...
—Альберт. – в его голосе прозвучала нотка отчаяния, почти мольбы. – Время не лечит раны. Это новый врач. Он очень хороший, мне порекомендовали. Доктор Элизабет Грэм. Она... Она специализируется на таких случаях, как твой. Понимаешь? Она может помочь.
«Как мой»? Это звучало «как у сломанной игрушки», или «как у безумца», или «как у того, кто живет в мире теней». Я лишь кивнул, опустошенный, понимая, что спорить бесполезно. Эдгар не отступит. Он всегда действовал из лучших побуждений, его любовь была безгранична, но его лучшие побуждения часто становились для меня пыткой, загонявшей меня еще глубже в мою раковину.
Клиника доктора Грэм располагалась в старом особняке на тихой, обсаженной кленами улице в более респектабельном районе Касл-Крика. Деревья, уже почти лишенные листвы, стояли, словно голые скелеты, просвечивая сквозь свои ветви. Дом был покрашен в бледно-голубой цвет, с белыми оконными рамами и верандой, увитой пожухлым плющом, который, казалось, пытался скрыть его настоящую, мрачную сущность. Он выглядел дружелюбно, почти приветливо, но для меня это была лишь очередная ловушка, место, где мои самые глубокие страхи будут выставлены на обозрение, где их будут препарировать, как насекомое под микроскопом. Внутри пахло старой мебелью, воском и чем-то неуловимо медицинским, словно растворенным в воздухе дезинфицирующим средством, смешанным с запахом страха и отчаяния. В приемной, где сидела приветливая, но слишком улыбчивая секретарша, играла тихая, едва слышная классическая музыка, какая-то нежная мелодия для фортепиано, которая, казалось, лишь усиливала ощущение нереальности происходящего, делая его еще более сюрреалистичным.
Когда нас пригласили, мы прошли по узкому коридору с высоким потолком, украшенным лепниной, изображающей какие-то витиеватые узоры, до кабинета доктора. Кабинет Элизабет Грэм был уютным, насколько это вообще возможно для кабинета психолога. Никаких холодных стен, никаких белых халатов, ни единого намека на больницу. Стены были окрашены в мягкий, успокаивающий зеленый цвет, на полу лежал толстый, потертый персидский ковер с замысловатым узором. На полках стояли сотни книг, корешки которых говорили о различных областях психологии, философии и психиатрии, а на подоконнике – несколько живых растений в горшках, чьи листья были ярко-зелеными, словно оазисы жизни. Она сидела за большим, старинным письменным столом из красного дерева, который выглядел массивно и внушительно.
Сама доктор Грэм оказалась женщиной лет сорока пяти, с добрым, но очень проницательным лицом, обрамленным короткой стрижкой из русых волос, с легкой сединой, которая пробивалась у висков. На ней был простой свитер кремового цвета и темные брюки, никаких строгих костюмов. Ее глаза были карего цвета, и они смотрели на меня с таким вниманием, с такой интенсивностью, что я почувствовал себя под микроскопом, словно каждый мой нерв был обнажен. Она не улыбалась слишком широко. Её улыбка была скорее легкой, понимающей, но от этого она казалась ещё более угрожающей. Она видела слишком много, видела то, что я хотел скрыть, видела во мне не подростка, а сложный случай, головоломку, которую нужно решить.
—Доброе утро, Эдгар, Альберт, – её голос был мягким, глубоким, успокаивающим, словно она специально тренировала его, чтобы он звучал именно так, чтобы убаюкивать бдительность. – Присаживайтесь, пожалуйста.
Она указала на два мягких кресла, расположенных напротив её стола. Я выбрал кресло у стены, подальше от неё, подальше от света, который падал из большого окна, чтобы хоть немного оставаться в тени.
Эдгар тут же начал говорить, объясняя ситуацию за меня, словно я был немым. Он говорил о нашем переезде, о клинике, где я раньше наблюдался, о моих «особенностях», избегая прямых слов, таких как «шизофрения» или «галлюцинации», но его беспокойство было очевидным, почти осязаемым. Я сидел, слушая его голос, который доносился до меня словно из-под воды, и наблюдал за доктором Грэм. Она кивала, делала заметки в своем блокноте, её ручка тихо шуршала по бумаге, иногда бросая на меня быстрые, оценивающие взгляды, словно сканируя меня. Голоса в моей голове зашептались громче, их тон был злорадным, предвкушающим: «Она смотрит. Она знает. Она попытается. Но ты не дашься, верно? Ты же умнее их»
Когда Эдгар закончил свой монолог, доктор Грэм положила ручку.
—Спасибо, Эдгар. Я думаю, теперь нам нужно поговорить с Альбертом наедине. Я думаю, это будет лучше для него.
Её взгляд на мгновение задержался на мне, словно она спрашивала моего немого согласия.
Эдгар заколебался, его лицо выражало внутреннюю борьбу – он хотел остаться, защитить меня, но знал, что не может. Наконец, он кивнул.
—Хорошо, Элизабет. Я буду в приемной. Позовёте, если что.
Он вышел, оставив меня наедине с этой женщиной, которая, казалось, могла прочесть все мои мысли, каждый мой страх.
Тишина повисла в воздухе. Она не давила, но была наполнена ожиданием, словно доктор Грэм ждала, когда я заговорю. Она была терпелива, это я уже понял. А терпение было опасным оружием.
—Альберт, – начала она, её голос был мягким, глубоким. – Меня зовут Элизабет Грэм. Твой дядя рассказал мне немного о тебе. Я здесь, чтобы помочь тебе. Знаю, что, возможно, нелегко говорить о том, что произошло. Но я здесь, чтобы слушать. Ты можешь говорить о чем угодно, или молчать, если тебе так комфортнее. Я не буду тебя заставлять. Моя цель – чтобы ты чувствовал себя в безопасности.
Я смотрел на неё. Её глаза казались слишком умными, слишком проницательными. Они пытались проникнуть в меня, в мой разум, в самые потаённые уголки, которые я так бережно оберегал. Голоса внутри меня шептали: «Не доверяй ей. Она такая же, как все. Она хочет добраться до твоих секретов. Защищайся. Покажи ей, что ты неприступен»
—Как тебе здесь, Альберт, в Касл-Крике? Ты уже освоился? Тебе нравится город?» – спросила она, пытаясь начать с чего-то нейтрального, завязать нить разговора.
Я пожал плечами, не отрывая взгляда от её лица.
—Нормально.
—Нормально... – повторила она, записывая что-то в своем блокноте. Её рука двигалась плавно, уверенно. – А школа? Как прошел первый день? Ты познакомился с кем-нибудь?
Я вспомнил Майка, его багровое лицо, Серафиму, её синие глаза, её спокойствие. Эти образы были четкими, яркими пятнами на сером фоне моего сознания.
—Да. Задира. Майк... – я говорил отрывисто, словно выплевывал слова, обрубая их, чтобы не дать им обрасти лишними деталями. – Он напал. За волосы схватил.
Доктор Грэм кивнула, её взгляд стал еще более внимательным, проникающим.
—Напал? Расскажи мне об этом, Альберт. Что произошло? Ты можешь подробно рассказать?
—Тест. Физика... – я сделал паузу. Это было трудно. Не потому, что не мог вспомнить, а потому, что каждое слово открывало новые двери в моем разуме, куда я не хотел пускать чужие глаза. – Я быстро решил. А он... не решил. Разозлился.
—И что он сделал потом? – она не торопила, давая мне время.
—Схватил. За волосы.
Мои пальцы непроизвольно коснулись затылка, там, где он меня схватил.
—Ты испугался, Альберт?
Я подумал. Страх? Нет. Скорее, отвращение. Разочарование. Бессилие от того, что снова приходится сталкиваться с подобным примитивным проявлением агрессии.
—Нет.
—Нет? – она подняла бровь, её взгляд стал еще более пытливым. – Ты не почувствовал страха, когда он напал на тебя? Большинство людей почувствовали бы.
—Нет. Просто... устал. – я закрыл глаза на секунду, потом открыл. – Привык.
Это было правдой. Привык к нападениям, к непониманию, к боли, к тому, что мир вокруг жесток и бессмысленен. Привык к тому, что мне постоянно приходится защищаться, пусть и не физически.
—Ты привык к этому, Альберт? Можешь объяснить, что ты имеешь в виду? – её голос был полон сочувствия, но для меня это сочувствие было лишь очередной формой давления, попыткой залезть под кожу.
—Голоса. – слово вырвалось само по себе, прежде чем я успел его остановить, словно маленький предатель. Мои руки сжались в кулаки под столом. Голоса внутри тут же зашумели, их шепот стал паническим: «Вот! Ты проболтался! Теперь они точно знают! Она увидит нас! Она попытается нас изгнать!»
Доктор Грэм не изменилась в лице. Она лишь кивнула, её спокойствие было почти сверхъестественным.
—Голоса. Твой дядя упоминал о них. Можешь рассказать мне о них, Альберт? Что они говорят? Когда ты их слышишь? Ты видишь что-то, когда они говорят?
—Везде. – Я посмотрел на пол, на сложный узор на персидском ковре, пытаясь отвлечься от её взгляда. – Всегда. Они... Они нехорошие. Они говорят... Они говорят, что я плохой. Что я... Что я не должен быть здесь. Что всё произошло по моей вине.
—Они говорят, что ты не должен быть здесь? И что всё по твоей вине? – она повторила мои слова, словно проверяя их на прочность. – Они пытаются навредить тебе? Эмоционально?
—Да. Они... Они напоминают. О том, что произошло... – я замолчал, чувствуя, как стены вокруг меня начинают рушиться. Это было опасно. Я не должен был так много говорить. Голоса в моей голове завыли, предупреждая.
—О том, что произошло? Ты имеешь в виду... Тот день, с твоим отцом? – её голос стал еще мягче, еще осторожнее, но каждое слово было для меня словно лезвием, проникающим в самые глубокие раны. Она назвала это вслух. Она не боялась этого. Это было пугающе.
Я вздрогнул. Поднял взгляд, встретившись с её глазами. Они были полны сочувствия, но я видел в них и нечто другое – профессиональное любопытство, желание разобрать меня на части, найти причину моей поломки, как разбирают сложный механизм. Я видел это во всех психологах, психиатрах. Они все хотели одного и того же – понять, а для меня понять означало уничтожить то, что осталось.
—Я... Я не хочу об этом. – мой голос стал совсем тихим, почти шепотом, теряя свою прежнюю ровность. – Не нужно. Я не хочу. Я не могу.
Голоса внутри меня ликовали: «Молодец! Не давайся! Не говори им! Это твоё!»
—Я понимаю, Альберт. Мы не будем говорить о том, что тебе некомфортно. Не буду настаивать, поверь мне. Но, пожалуйста, знай, что я здесь, чтобы поддержать тебя, когда ты будешь готов, – она положила ручку, сложила руки на столе, её жесты были спокойными, продуманными. – Можем поговорить о чем-то другом. О твоей гитаре, например. Эдгар сказал, ты очень хорошо играешь? Ты любишь играть? Любишь гитару?
Я лишь пожал плечами, моя невозмутимость вернулась, словно маска. Я не хотел говорить и об этом. О гитаре я мог говорить только с гитарой, через музыку. Это было моим личным, неприкосновенным убежищем.
Она еще несколько минут пыталась задавать вопросы, касающиеся моих увлечений, Касл-Крика, но я отвечал односложно, либо молчал, сохраняя своё внутреннее спокойствие, которое стоило мне огромных усилий. Чувствовал, как энергия покидает меня, как опустошаюсь, пытаясь держать оборону, не дать ей прорваться сквозь стены, которые так долго строил. Наконец, доктор Грэм вздохнула, её выдох был едва слышен.
—Хорошо, Альберт. На сегодня, пожалуй, достаточно. Мы не будем тебя перегружать. Но я бы хотела, чтобы мы встретились снова. Как насчет следующего четверга, в это же время?
Я ничего не ответил. Она восприняла это как молчаливое согласие, или, возможно, как единственно возможный ответ.
Обратная дорога была такой же молчаливой, как и поездка в клинику, но эта тишина была более тяжелой, давящей. Эдгар не спрашивал, как всё прошло, лишь бросал на меня взгляды в зеркало заднего вида – короткие, тревожные, полные скрытых вопросов, его надежда, я знал, была напрасной. Я просто смотрел в окно на проносящиеся мимо дома, на деревья, на людей, которые спешили по своим делам, и чувствовал, как внутри меня медленно, но неуклонно нарастает напряжение. Голоса, притихшие во время сеанса, словно ожидавшие исхода, теперь возвращались, их шепот был более настойчивым, более едким, словно они были возмущены тем, что я подвергал их риску, что рассказывал о них: «Она думает, что может нас выгнать? Она ничего не знает! Ты никогда от нас не избавишься! Мы — это ты!»
Когда мы вошли в квартиру, я сразу же направился в свою комнату, минуя гостиную, не проронив ни слова. Мне нужно было немедленно отгородиться от всего мира. Морфеус, который, видимо, почувствовал моё состояние, мгновенно запрыгнул на кровать, словно он ждал меня. Я лег на спину, вытянув руки и ноги, и кот тут же устроился у меня на груди, свернувшись клубком, его мягкие лапки слегка касались моего тела. Его тепло, его легкое, успокаивающее мурчание были единственным, что приносило хоть какое-то облегчение в этот момент.
Я закрыл глаза, пытаясь заглушить внешний мир. Внутри меня все дрожало. Не физически, но эмоционально, на уровне нервных окончаний. Сеанс у психолога был утомительным, словно я провел долгий, изнурительный бой, который я мог выиграть только одним способом – полным отступлением. Чувствовал себя выжатым, опустошенным, словно из меня выкачали всю жизненную энергию. Слова доктора Грэм, её проницательный взгляд, её попытки понять – всё это крутилось в голове, усиливая беспокойство, подталкивая меня к краю. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, но это было лишь слабым отвлечением. Голоса сновали, как мухи, их жужжание становилось всё громче, всё настойчивее. Они переговаривались, смеялись, напоминали мне о том, что я не хотел вспоминать, о том, что было моим проклятием: «Она думает, что мы исчезнем? Глупая! Мы навсегда здесь! Мы — твоя часть!»
Моя кожа словно покрылась мурашками, хотя в комнате было тепло, даже душно. Я чувствовал, как нервы натягиваются, как струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Руки слегка дрожали, мелкая дрожь проходила по всему телу. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но воздух казался слишком плотным, слишком тяжелым, чтобы его вдыхать. Голоса, голоса... «Она не поможет. Никто не поможет. Ты заперт с нами. Навсегда». Их слова были словно яд, проникающий в каждую клетку.
Я ненавидел, когда меня жалели. Ненавидел сочувствие. Оно заставляло меня чувствовать себя еще более сломленным, еще более беспомощным. Дядя Эдгар, с его попытками объятий и утешения, не понимал, что каждое его сострадательное прикосновение было лишь напоминанием о моей неполноценности. Я не нуждался в том, чтобы меня «починили», потому что починить было невозможно. То, что было сломано внутри меня, было частью моей сути, моей идентичности. И каждый, кто пытался это «исправить», лишь вторгался в мой хрупкий мир, разрушая ту стену, что я так тщательно возводил. Музыка была моей единственной настоящей терапией, моим способом не забыть, а контролировать этот хаос, направлять его, преобразовывать в нечто, что принадлежит мне. Это было активное сражение, не пассивное принятие.
Морфеус на груди слегка поднял голову, посмотрел на меня своими зелеными глазами, которые светились в полумраке, а потом снова опустил её, продолжая мурчать, его вибрации передавались мне через одежду. Его присутствие было единственным утешением, единственной нитью, связывающей меня с чем-то живым и непредвзятым. Он не задавал вопросов. Не пытался понять. Он просто был рядом, и этого было достаточно. Я провел рукой по его мягкой спине, пытаясь сосредоточиться на мягкости его шерсти, на ровном ритме его мурчания, которое успокаивало.
Я лежал так долго, пока дрожь не начала постепенно отступать, пока голоса не превратились в отдаленный фон, как шум далекого поезда. Но чувство нервозности, беспокойства, того, что меня пытались «разобрать», осталось, словно тонкая, липкая пленка. Я понимал, что это только начало. Что мне снова предстоит это пройти. И от этой мысли на душе становилось еще тяжелее, словно наваливался новый груз.
Я взял пузырек с успокоительным, достал две таблетки, привычным движением положил их на язык и проглотил, запивая водой, которая стояла на тумбочке. Вкус был горьковатым, но я знал, что он принесет спасение. Медленно, постепенно, мир вокруг меня начал размываться. Голоса становились еще тише, растворяясь в вязкой, сладкой пустоте. Тело тяжелело, веки наливались свинцом. Лекарство действовало. Я погружался в спасительную пустоту, где не было ни прошлого, ни настоящего, ни голосов, ни людей, ни боли. Только темнота. И, возможно, сон. Холодный, пустой, но такой необходимый. Наконец-то спокойствие.