VII
Утро после моего возвращения было неестественно тихим, словно сам воздух в квартире застыл в ожидании. Солнце, давно взошедшее, проникало сквозь тюлевые занавески, рисуя бледные, расплывчатые узоры на полу, но его свет казался каким-то безжизненным, неспособным разогнать внутреннюю тьму. Я проснулся, чувствуя себя ещё более опустошенным, чем обычно, будто из меня выкачали не только силы, но и остатки самой сути. Сон на берегу озера не принес настоящего отдыха, лишь временное забвение. Голоса были на месте, тихие, но ощутимые, словно ждущие команды, готовые в любой момент возобновить свой пронзительный шепот, свой бесконечный хор обвинений и страхов. Морфеус лежал у меня в ногах, свернувшись плотным клубком, его мягкое, ровное дыхание было единственным утешением, единственным осязаемым подтверждением того, что в этом мире ещё есть что-то простое и нетребовательное.
Едва я успел подняться с кровати, как дверь моей комнаты распахнулась с легким скрипом, нарушая хрупкую тишину. На пороге стоял дядя Эдгар. Его глаза, обычно усталые и чуть потухшие, теперь были красными и опухшими от слез, но в них горела какая-то лихорадочная искра, граничащая с безумием, искра отчаянной надежды. Увидев меня, он замер, словно не веря своим глазам, словно я был миражом, который мог исчезнуть в любой момент. Затем его лицо расплылось в неимоверном облегчении, таком чистом и искреннем, что мне стало почти неловко, почти стыдно за то, что я стал причиной такого страдания.
—Альберт! – его голос был хриплым от переживаний, от долгого плача, но в нем прозвучала такая радость, такая облегченная, почти невыносимая нежность, что я едва не отшатнулся.
Он бросился ко мне, обнял крепко, так крепко, что я почувствовал, как его дрожащие руки сжимают меня до боли, как его грудь прижимается к моей, словно он пытался впитать меня в себя, убедиться в моей реальности. Его запах – запах страха и отчаяния, смешанный с табаком, утренним кофе и чем-то еще, похожим на соль слез – окружил меня, душил. Я стоял, оцепенев, не отвечая на объятия, мое тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть. Прикосновения всегда вызывали у меня дискомфорт, особенно такие сильные, полные эмоций, они казались вторжением в мое личное пространство, в мой внутренний мир. Голоса внутри меня встрепенулись, их шепот стал нервным, лихорадочным, почти паническим: «Он давит! Он душит! Он слишком близко! Оттолкни его! Не позволяй! Он хочет забрать твою свободу! Он хочет починить тебя!»
—Альберт, где ты был? Боже мой, я так волновался! Не спал всю ночь! Обзвонил все больницы, полицию! Я не знал, что и думать! Я думал... Я думал, что потерял тебя, что ты исчез! – его голос надрывался, его слова сыпались, как из рога изобилия, полные невысказанного ужаса, который он пережил за последние сутки.
Он отстранился, но его руки все еще крепко держали мои плечи, а его глаза лихорадочно осматривали меня, словно ища подтверждение тому, что я цел, что я здесь, что я не призрак, что я не исчез, растворившись в воздухе. В его взгляде читалась смесь бесконечного облегчения и продолжающегося, гнетущего беспокойства.
—Я был... на озере. – ответил я, мой голос был ровным, безэмоциональным, как всегда, когда хотел отстраниться, создать дистанцию. Он звучал словно механический, чужой, не мой.
—На озере? Один? Но почему ты не сказал? Почему не позвонил? Ты же знаешь, как я волнуюсь! – он продолжал допрос, его лицо было искажено смесью облегчения и продолжающегося беспокойства, его слова были обвинением, но я знал, что это лишь отголосок его страха.
Он не мог понять, не мог принять мою потребность в уединении, в безмолвии. Эдгар видел лишь свою боль и свой страх, свои разрушенные надежды.
Я лишь пожал плечами, мой жест был почти незаметным.
—Просто... нужно было.
Мне не хотелось объяснять. Не было смысла. Он все равно не поймет. Он никогда не понимал.
Эдгар тяжело вздохнул, его плечи опустились, и вся его фигура выражала поражение.
—Хорошо. Хорошо, что ты вернулся. Хорошо, что ты здесь. Я... Я так рад. Иди, умойся. Я сейчас приготовлю тебе что-нибудь поесть. Ты, наверное, голоден.
Он говорил это с ноткой облегчения в голосе, словно пытаясь вернуться к обыденности, к тому, что мог контролировать.
Но не отпускал меня. Весь день он был рядом. Каждую секунду. Это было невыносимо. Его присутствие стало осязаемым грузом, давящим на меня со всех сторон.
Во время завтрака он сидел напротив меня за столом, и его глаза не отрывались от моего лица. Я чувствовал себя под микроскопом, под пристальным, изучающим взглядом, который пытался прочитать каждую мысль, каждое движение. Он задавал вопросы о том, как я спал, как себя чувствую, что бы хотел поесть, что делал на озере – каждый вопрос был пропитан невысказанной тревогой, немой, молящей просьбой о подтверждении того, что со мной всё в порядке, что я не сошел с ума окончательно.
Я отвечал односложно, либо просто кивал, сосредоточившись на еде, пытаясь избежать его взгляда, его настойчивого присутствия. Еда казалась безвкусной, каждый кусок застревал в горле под его пристальным вниманием, словно давился его беспокойством. Я чувствовал, как энергия покидает меня, истощаясь на попытки казаться «нормальным».
Голоса внутри меня нервничали, их шепот усиливался, превращаясь в раздражающее жужжание, почти крик: «Он следит! Он не оставит тебя в покое! Он хочет знать! Он хочет изгнать нас! Не давай ему!»
Они кружились в моей голове, словно разъяренные пчелы, не давая сосредоточиться ни на чем.
Дядя Эдгар, казалось, решил взять выходной. Он не пошел на работу, не занимался своими обычными делами, не отвечал на звонки. Эдгар просто... был рядом. Он ходил за мной по пятам, словно тень, словно приклеенный. Когда я пошел в свою комнату, чтобы взять книгу и хоть на время спрятаться за её страницами, он тут же появился на пороге, предлагая поговорить, почитать вместе, поиграть в шахматы, сложить пазл. Я пытался отгородиться, уйти в себя, погрузиться в мир книг, но его настойчивое, но такое беспомощное присутствие не давало мне этого сделать. Каждый его шаг, каждый вздох, каждый его взгляд – всё это было наполнено его страхом, его тревогой, его желанием «спасти» меня.
—Альберт, может быть, мы посмотрим фильм? – предложил он днем, когда я пытался читать книгу, хотя буквы расплывались перед глазами из-за шума голосов, из-за физического ощущения его близости. – Есть одна хорошая комедия. Тебе нужно отвлечься, мой мальчик. Развеяться. Ты ведь так давно не улыбался.
Я не хотел. Просто желал тишины, желал, чтобы он просто оставил меня в покое, дал мне пространство, воздух. Но его глаза были полны такой надежды, такого отчаяния, такой почти детской мольбы, что я не смог отказать. Снова это чувство вины. Моя неспособность дать ему то, что он хочет, сделать его счастливым, или хотя бы спокойным, делала меня ещё более пустым, ещё более никчёмным.
Мы сели в гостиной на диван. Он включил фильм, какую-то старую комедию, полную нелепых шуток и громкого, наигранного смеха, который резал мне слух, казался фальшивым и чужим. Я сидел, глядя на экран, но ничего не видел. Моё внимание было приковано к его присутствию рядом. Он сидел слишком близко, его бедро едва касалось моего. Его рука лежала на подлокотнике, всего в нескольких дюймах от моей. Я чувствовал её тепло. Ощущал его дыхание, его запах. Слышал каждый его вздох, каждый шорох одежды. Я чувствовал, как его взгляд то и дело скользит по моему лицу, проверяя, смеюсь ли, смотрю ли, реагирую ли хоть как-то. Он ждал реакции. Ждал, что стану «нормальным», что это «пройдет».
Я напрягся. Мои мышцы сковало, словно железными обручами. Я чувствовал, как по спине медленно стекает струйка пота, хотя в комнате не было жарко. Мне хотелось вскочить и убежать, запереться в своей комнате, куда не доносился бы его голос, его запах, его навязчивое присутствие. Я чувствовал себя загнанным животным, которого пытаются поймать в капкан заботы, в ловушку любви. Его любовь была удушающей, его внимание – невыносимым, словно яркий, жгучий свет, направленный прямо в глаза. Оно лишь подчеркивало мою отстраненность, мою болезненную чуждость этому миру.
Голоса внутри меня усилились, их хор был теперь почти оглушающим, переходящим в какофонию: «Он хочет сломать тебя! Он хочет выгнать нас! Не давайся! Сопротивляйся! Защищайся! Он тебя не любит, он боится тебя! Он хочет изменить тебя!»
Они визжали, а их слова, словно иглы, впивались в мой мозг, причиняя физическую боль.
Мне стало душно. Воздух в комнате казался вязким, тяжелым, словно пропитанным тревогой. Сердце колотилось в груди, словно испуганная птица в клетке, готовая вырваться наружу. Я пытался дышать глубоко, но это не помогало. Чувствовал, как пот выступил на лбу, как дрожат руки, как напряжено всё тело. Вся его забота, все его попытки быть рядом лишь вызывали у меня острое, нестерпимое желание исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимым, чтобы никто не мог меня найти, никто не мог меня почувствовать. Не мог выносить это.
Я отвернулся от экрана, уставившись в стену, пытаясь сосредоточиться на ровном рисунке обоев, на трещинке в углу, на пылинках, танцующих в луче света, проникающего из окна. Что угодно, лишь бы не чувствовать его присутствия, его давления, его отчаянной, но такой ранящей любви. Мой разум отказывался воспринимать информацию извне, пытаясь отгородиться от этого потока ощущений, от этой перегрузки.
Весь день прошел в этом мучительном, изматывающем напряжении. Дядя Эдгар не отходил от меня ни на шаг, пытаясь поговорить, накормить, развлечь, вытянуть меня из моей раковины. Каждое его движение, каждый звук, каждый взгляд лишь усиливали мою внутреннюю агонию, мою потребность в одиночестве. К вечеру я был полностью истощен. Чувствовал себя выжатым, словно лимон, опустошенным и бессильным. Мое тело болело от напряжения, а голова разрывалась от шума голосов, от его навязчивого присутствия.
Когда, наконец, он, сам обессиленный, с потухшими от тревоги глазами, отправился спать, я ощутил глубокий, болезненный вздох облегчения, словно с меня свалился огромный камень. Тишина, которая воцарилась в квартире, была спасительной, но при этом она казалась такой же давящей, как и его присутствие, но уже иного рода – тишина, полная его невысказанного горя, его страданий. Я остался в гостиной, глядя в темноту, пока голоса постепенно не стихли. Смог наконец-то вдохнуть полной грудью, чувствуя, как воздух наполняет легкие, как кровь медленно расслабляет мышцы. Я просто сидел там, в одиночестве, окруженный привычной пустотой, которая, как ни странно, была для меня гораздо более комфортной, чем любая человеческая близость, чем любая попытка «спасти» меня. Был пуст, но свободен. Хотя бы на время.