VIII
Утро после дня, проведенного под неусыпным надзором дяди Эдгара, наступило с тяжестью свинца. Я проснулся еще до будильника, ощущая липкую усталость не от физического истощения, а от ментального давления. Его чрезмерная забота, его навязчивое присутствие, его молчаливый страх, отражавшийся в каждом взгляде, вытягивали из меня последние силы. Я чувствовал себя пойманным в ловушку, где каждый вздох был контролируем, каждый шаг – отслеживаем. Голоса, словно уставшие от моего собственного истощения, были относительно тихими, но их монотонное жужжание, как назойливая муха, продолжало кружить где-то на задворках сознания.
Я бесшумно поднялся с кровати, стараясь не разбудить Морфеуса, который спал, свернувшись клубком, у моих ног. Его мирное дыхание было единственным, что напоминало о каком-то подобии нормальности в этом доме. Осторожно оделся, собрал рюкзак. Запах вчерашнего кофе и сигаретного дыма витал в воздухе, смешиваясь с едким привкусом невысказанного беспокойства. Мне хотелось быстрее выбраться на свежий воздух, подальше от этих стен, пропитанных чужим страданием.
Спускаясь по лестнице в полумраке раннего утра, я старался ступать как можно тише. Голова гудела. Впереди, у подножия лестницы, мелькнула тень. Я остановился, прислушиваясь. Это был Эрик Норман. Он двигался быстро, почти бесшумно, его фигура казалась какой-то сгорбленной, напряженной. В руках он держал большой черный мусорный пакет, который был набит чем-то объемным, но непонятным. Пакет был слишком плотно набит, чтобы быть просто мусором. Он был черным, непрозрачным, и словно скрывал что-то, что не предназначалось для чужих глаз. Я видел, как его глаза нервно скользнули по мне, но он тут же отвернулся, не задерживая взгляда, словно меня здесь не было. Словно он хотел, чтобы я не существовал.
Он резко повернулся и, почти бегом, нырнул в свою комнату на первом этаже, плотно прикрыв за собой дверь. Всё это произошло за считанные секунды, но этого было достаточно, чтобы насторожить меня. Что он делал так рано утром с таким пакетом? И почему так нервничал? Его действия казались такими же странными, как и те разводы у фундамента, которые я видел вчера.
Голоса внутри меня оживились, их шепот стал более настойчивым, любопытным, почти зловещим: «Он что-то прячет! Он что-то делал! Он опасен! Опасность!» – они визжали, накладываясь друг на друга, создавая неприятный гул в голове.
Я подошел к двери квартиры Нормана. Неровный стук моего сердца отдавался в ушах. Я не мог пройти мимо. Любопытство, смешанное с какой-то новой, необъяснимой тревогой, толкало меня вперед. Вспомнил, что на столе у Эдгара лежало какое-то письмо для Нормана. Отличный предлог.
Я взял со столика в прихожей конверт – какой-то рекламный буклет, но это было неважно – и постучал в дверь Нормана. Два коротких, резких стука. Тишина. Затем послышался шорох, словно кто-то быстро что-то прятал. Дверь приоткрылась, явив лицо Эрика Нормана.
Он выглядел... не так, как обычно. Его лицо было бледным, даже землистым, а его обычно вежливо-безразличные глаза, которые всегда казались чуть потухшими, теперь были расширены и полны какой-то дикой, почти животной тревоги. В них читался страх, но не просто страх быть пойманным, а нечто более глубокое, более темное. Его зрачки были необычно сужены. Казалось, он не спал всю ночь, или же его что-то потрясло до глубины души. Волосы были растрепаны, а на старом, грязном халате, который он носил по утрам, я заметил небольшое, темное пятнышко. Оно было почти незаметно, но мой взгляд зацепился за него. Оно не было похоже на грязь.
—Да? – его голос был тихим, почти шепотом, но с ноткой резкости, словно он был застигнут врасплох.
Эрик Норман держал дверь лишь на узкой щели, так, чтобы нельзя было заглянуть внутрь. Я почувствовал слабый, странный запах, доносящийся из комнаты – что-то вроде сырого подвала, смешанного с чем-то едким, почти металлическим.
—Дядя Эдгар попросил передать вам это. – сказал я, протягивая конверт. Мой голос звучал ровно, как всегда, словно был куклой, повторяющей заученные фразы. Я старался не выдать своего беспокойства.
Норман нервно взял конверт. Его пальцы дрожали. Эрик не посмотрел на конверт, его взгляд был прикован к моим глазам, словно пытался прочитать в них что-то, что боялся увидеть. Его губы были сжаты в тонкую линию, а челюсть напряжена. Он был весь натянут, как струна.
—Спасибо, Альберт... – прохрипел он, и его глаза быстро скользнули в сторону. Эрик Норман не пригласил меня войти, не задал вопросов. Просто взял конверт и тут же захлопнул дверь.
Я остался стоять, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Что-то в нём изменилось. Это было не просто утреннее недомогание или раздражение. Это было нечто более фундаментальное, более тревожное. Его аура, всегда такая незаметная и приглушенная, теперь казалась... тяжелой. Словно он нес на себе невидимый груз, или только что избавился от него каким-то ужасным способом.
Я поспешил к выходу, почти бегом. Улица была пуста. Свежий, утренний воздух казался глотком свободы, но даже он не мог разогнать гнетущее чувство, которое поселилось внутри меня.
Дорога в школу, обычно монотонная, сегодня была полна моих собственных мыслей. Я шел, словно в тумане, вновь и вновь прокручивая в голове встречу с Норманом. Черный пакет. Его бледное лицо. Суженные зрачки. Дрожащие руки. Этот странный запах. Что это было? Что он скрывал?
В школе все казалось нереальным, словно декорации к плохому спектаклю. Я сидел за партой, но не слышал ни слова из того, что говорили учителя. Их голоса сливались в монотонный гул, их лица расплывались перед глазами. Я не замечал Серафиму, которая сидела рядом (в проходе между вторым и третьим рядами), её волосы казались каким-то туманным пятном, а её обычно заметное присутствие сегодня растворилось в моих собственных мыслях. Она несколько раз оборачивалась, словно пытаясь поймать мой взгляд, её синие глаза казались полными вопроса. Я не мог ответить на него. Я был далеко, глубоко погруженный в свой собственный мир, где Норман, черный пакет и его изменившееся лицо стали центральными фигурами.
Голоса внутри меня были на пике активности: «Он виновен! Он что-то сделал! Он скрывает! Найди! Узнай!» – они настаивали, их шепот был настойчивым, почти приказным. Они были возбуждены, словно почуяли что-то интересное, что-то, что могло бы отвлечь меня от моего собственного горя.
Я пытался найти логическое объяснение. Может быть, он просто плохо спал? Может быть, он болен? Но внутренний голос, тот, который был моим собственным, а не шепотом, отвергал эти объяснения. В этом было что-то большее. Что-то зловещее.
После уроков я не пошел домой. Мне не хотелось возвращаться в ту атмосферу удушающей заботы и невысказанного страха, которая царила там. Мне нужно было место, где я мог бы подумать, где никто не будет следить за мной. Библиотека. Она всегда была моим убежищем.
Я зашел внутрь. Приглушенный свет, запах старой бумаги и тишина, лишь изредка нарушаемая шелестом страниц. Это было спасением. Я бродил между стеллажами, мои пальцы скользили по корешкам книг. Я выбирал тома по философии – Кант, Ницше, Шопенгауэр – пытаясь найти ответы на вопросы о смысле бытия, о природе страдания, о том, почему некоторые люди так мучительны. Затем я перешел к психологии – Фрейд, Юнг – пытаясь понять, что происходит со мной, с моим разумом, с моими голосами. Может быть, там, среди страниц, найду ключ к своей собственной загадке. Наконец, взял несколько томов классики – Достоевский, Камю, Сартр – и погрузился в их миры, ища утешение в чужих страданиях, в чужих поисках смысла, в чужом отчаянии.
Я сидел за большим деревянным столом, окруженный книгами, но мысли мои были далеко от их содержания. Строчки расплывались перед глазами. Я читал, но не понимал. Мой разум был занят другим. Норман. Его бледное лицо, черный пакет, этот странный запах. И тот факт, что я видел его тогда, у фундамента, оттирающим что-то темное. Все эти фрагменты кружились в моей голове, складываясь в какую-то непонятную, тревожную картину.
Голоса продолжали настаивать: «Он что-то сделал! Он виновен! Ты должен узнать!». Они не давали мне покоя, их шепот был настойчивым, почти физически ощутимым. Я пытался отмахнуться от них, сосредоточиться на словах на странице, но они были сильнее.
Время текло незаметно. Солнце опустилось за горизонт, и библиотека погрузилась в полумрак. Свет ламп мягко освещал столы. Я чувствовал, как веки тяжелеют. Усталость, ментальная и физическая, навалилась на меня, словно тяжелый плед. Борьба с голосами, навязчивые мысли о Нормане, напряжение последних дней – всё это истощило меня до предела.
Мои пальцы соскользнули с обложки книги. Голова медленно опустилась на стол, положив её на раскрытый том какой-то философской работы. Последнее, что я помнил, был запах старой бумаги и пыли. Голоса, наконец, затихли, уступив место блаженному безмолвию.
Я уснул. Прямо там, в библиотеке, посреди чужих мыслей и чужих историй, но так и не найдя ответы на свои собственные вопросы.