IX
Пробуждение в библиотеке было резким и неприятным, словно я внезапно вынырнул из глубокой, темной воды, в которой провел слишком много времени, удерживаемый невидимыми, но тяжелыми якорями. Тело затекло, мышцы ныли от неудобной позы, в которой я уснул, склонившись над книгой, а шея казалась скованной, словно отлитой из металла. На щеке, где голова покоилась на раскрытом томе философии, остался неровный красный отпечаток страниц, узор из типографских символов и сухой книжной пыли, чьи мельчайшие частицы, казалось, въелись в поры кожи, не желая отпускать. В окнах уже было совсем темно, непроглядная чернота осенней ночи лишь изредка нарушалась далекими, бледными огоньками уличных фонарей, пробивающимися сквозь плотный, влажный туман, что стелился по улицам Касл-Крика, предвещая скорое наступление зимы. Каждый луч света казался слабым, неспособным пробиться сквозь пелену надвигающейся тьмы, лишь усиливая ощущение изолированности.
Я поднял голову, чувствуя, как голоса внутри меня тут же оживились, словно им надоело ждать меня. Их шепот, поначалу тихий и недовольный, постепенно нарастал, превращаясь в назойливое жужжание, затем в громкий, диссонирующий хор, заполнявший черепную коробку: «Слабак! Заснул! Ты так ничего и не узнал! Он смеется над тобой! Над твоей слабостью! Он уже скрылся, а ты спишь! Ты упустил все шансы!» – они шипели, их недовольство было почти осязаемым, их слова – острыми, как осколки льда, впивающиеся в мозг, причиняя почти физическую боль. Я поспешно закрыл книги, стараясь не выдать своего беспокойства, которое, казалось, выплескивалось из меня наружу, пропитывая воздух вокруг. Уложил их на место, возвращая на полки чужие мудрости, которые так и не смогли дать мне ответы, лишь усугубив ощущение собственной ничтожности и беспомощности перед лицом непонятного. Редкие посетители, казалось, не замечали меня, углубленные в свои дела, спрятанные за страницами, за экранами ноутбуков, в своем собственном, таком же отчужденном мире. Библиотекарша, пожилая женщина с вечно усталыми глазами и стопками книг, мерно раскладывая каталоги и поправляя корешки, словно выполняя вечный, бесконечный ритуал. Я чувствовал ее взгляд, словно она видела меня насквозь, но не осуждала, лишь тихо вздыхала, словно знала, что есть люди, которым некуда идти, кроме как в мир бумажных историй, чтобы хоть на время забыться.
Выйдя на холодную улицу, вдохнул промозглый воздух, пропитанный запахом сырости и чего-то неуловимо горелого, что витал над Касл-Криком, словно город сам по себе был пропитан тлеющими углями прошлого, не до конца потушенными кострами давних трагедий, чьи отголоски ощущались в каждой ночной тени, в каждом шорохе ветра. Каждый вдох казался тяжелым, воздух был плотным, вязким, пронизанным невидимой пылью, оседающей на легких. Мне хотелось быстрее добраться до дома, чтобы укрыться в темноте своей комнаты, подальше от чужих глаз, подальше от этой давящей тишины, полной невысказанного беспокойства, которое, казалось, нависло над всем городом, словно тяжелое, серое покрывало, скрывающее что-то зловещее.
Дорога домой заняла больше времени, чем обычно. Каждый шаг отдавался глухим эхом в голове, а ноги казались тяжелыми, словно свинцовыми. Мысли были такими же темными и запутанными, как узкие, плохо освещенные улицы, по которым я шел. Фонари на перекрестках мерцали, бросая длинные, искаженные тени, которые плясали на стенах зданий, словно невидимые призраки, ведя свой собственный, беззвучный танец безумия. В голове по-прежнему крутилось лицо Эрика Нормана, его странное поведение, этот черный пакет, наполненный чем-то неизвестным и зловещим, его дрожащие руки. Что он скрывает? Голоса продолжали настойчиво подталкивать меня к разгадке, их шепот был теперь полон нетерпения, почти злорадства, словно они предвкушали что-то интересное, какую-то кровавую развязку. Но я был слишком истощен, чтобы сосредоточиться на этом, слишком опустошен, чтобы противостоять им, слишком погружен в свою собственную, невыносимую усталость, которая проникала в каждую клеточку моего тела.
Когда завернул за угол своей улицы и подошел к нашему дому, заметил, что свет горел необычно ярко, и до меня доносились приглушенные, но отчетливые голоса, похожие на спор, на пререкания. Я замедлил шаг, чувствуя, как внутреннее напряжение нарастает, словно натянутая струна, готовая порваться от малейшего прикосновения. В этот поздний час, в этом обычно сонном и тихом районе, любое движение, любой звук казались подозрительными, выбивающимися из привычного, монотонного ритма Касл-Крика, предвещая что-то необычное. Я осторожно вошел в дом, стараясь быть максимально незаметным, прижавшись к холодной, шершавой стене, словно желая раствориться в ее тени, стать частью ее неподвижности, невидимым наблюдателем.
Пройдя несколько шагов, сразу увидел источник шума. Прямо у двери квартиры 303, которая располагалась на нашем этаже, всего лишь через одну стену от нашей квартиры 302, стояли трое. Это были Эрик Норман, наш домовладелец, и двое незнакомцев. Норман выглядел почти также, как утром – бледный, даже мертвенно-бледный, его кожа казалась серой, нездоровой, словно он не ел и не спал неделями, словно из него выкачали всю кровь. Он был напряжен, его плечи приподняты, а глубокие, черные круги под глазами делали его лицо еще более изможденным, почти призрачным, выражая непреходящую, всепоглощающую тревогу. Его движения были резкими, дерганными, он постоянно теребил пуговицу на своей старой, потертой рубашке, не находя себе места, словно хотел сбежать, но не мог.
Перед ним стояли отец и сын. Пожилой мужчина, лет пятидесяти-шестидесяти, с редкими, но аккуратно зачесанными назад седыми волосами, и окладистой, ухоженной бородой, придававшей ему солидный, но несколько суровый вид. Он был одет в темный, строгий костюм, который мне показался похожим на священнический подрясник, возможно, даже с характерным белым воротничком, хотя я мог и ошибаться, так как никогда не видел батюшек вблизи, лишь на старых фотографиях или в кинохронике. От него веяло каким-то... духом благочестия, почти фанатичной, навязчивой праведности, которая чувствовалась даже на расстоянии, словно он был окутан невидимым облаком святости, отталкивающей все «греховное», все «мирское». Его манера держаться была властной, каждая его поза выражала превосходство, а взгляд – проницательным, но при этом осуждающим, словно видел все грехи мира, читая их на лицах людей, словно был их судьей. В руках он держал толстый, потертый кожаный кошелек, из которого только что достал несколько купюр, шуршание которых на мгновение нарушило тишину подъезда, казалось, слишком громко для этого позднего часа, слишком материально.
Рядом с ним, в центре этого немого противостояния, стоял высокий парень. Он был примерно моего возраста, может быть, чуть старше, но его внешность была настолько вызывающей, настолько кричаще необычной для Касл-Крика, где все старались быть незаметными, что я невольно замер, прижавшись глубже к стене, не желая быть замеченным.
Его волосы, ярко-красные, словно кровь, застывшая на снегу, или языки пламени, пылающие в ночи, были небрежно, но, казалось, обдуманно покрашены, и они вздымались вокруг его головы дикой, непослушной гривой, словно он только что прошел сквозь ураган, или его внутренний огонь был слишком силен, чтобы быть усмиренным обычными средствами. Они не были прикрыты капюшоном или шапкой – он носил их, выставляя напоказ, словно вызов, как знамя своей бунтующей натуры. Глаза... его глаза были странного, пронзительного изумрудно-зеленого цвета, необычно яркие и живые на фоне его бледного, почти болезненного лица, и они были густо подведены черным карандашом или подводкой, что делало их еще более резкими, хищными, почти зловещими. В них читалась не только злоба и презрение, но и невероятный, острый ум, проницательность, которая, казалось, видела все твои слабые места, все твои скрытые страхи. Под глазами тоже были темные, почти черные круги, словно от хронического недосыпа, или, возможно, от каких-то иных, более глубоких и тяжелых переживаний, которые он не хотел скрывать, а наоборот, выставлял напоказ, как трофеи своей внутренней борьбы. На его длинных, тонких пальцах, которыми он изящно держал зажженную сигарету, чернели лаком покрашенные ногти, резко контрастирующие с его болезненной бледностью кожи, создавая образ, одновременно отталкивающий и завораживающий. Он был одет в потертые, рваные джинсы с дырами на коленях и темную, почти выцветшую толстовку, на которую, казалось, не обращал внимания. От него исходила какая-то недоброжелательная, отталкивающая аура, словно он не желал ни с кем контактировать, а его взгляд, когда он скользнул по сторонам, казался полным презрения ко всему миру, ко всем, кто был вокруг. Он был воплощением всего, что так не любили в Касл-Крике – вызов, агрессия, отклонение от нормы. Но при этом, несмотря на весь этот нарочитый мрак и вызывающее поведение, в нем чувствовалась какая-то странная, неоспоримая харизма. Он двигался с непринужденной грацией, каждое его движение было отточенным, словно он постоянно выступал на сцене. Его голос, хоть и хриплый от сигарет, был полон убежденности и внутренней силы, а его высокомерная улыбка, словно приглашала тебя ненавидеть его, но одновременно и невольно восхищаться его смелостью, его непоколебимой уверенностью в себе. Он был тем, кто всегда находится в центре внимания, даже если этого не ищет.
Я услышал обрывки их разговора. Пожилой мужчина, очевидно, отец парня, протянул Норману несколько купюр, которые тот спешно взял, почти выхватив, словно боялся, что они исчезнут или их отберут.
—...Вот, Эрик. Это за первый месяц, как договорились. – голос отца был глухим, но властным, не терпящим возражений, словно он привык отдавать приказы и получать немедленное исполнение. – Надеюсь, проблем не возникнет. Мой сын, Вернер... несколько своеобразен, но он хороший мальчик, если правильно к нему подойти, если наставить на путь истинный. Квартира 303, верно?
В его словах чувствовалась усталость, смешанная с неким фанатичным упрямством, словно он сражался с ветряными мельницами, пытаясь изменить то, что изменить невозможно, и понимая это, все равно продолжал свой крестовый поход.
Норман быстро взял деньги, его пальцы нервно пересчитывали купюры, словно боялся, что их у него отнимут или что они исчезнут в воздухе. Он казался слишком поспешным, слишком жадным, его глаза сверкали, когда он прятал их в карман.
—Конечно, мистер Картер... Никаких проблем! Заходите, заходите. Всё готово. Ключи на столе, можете заселяться прямо сейчас. Добро пожаловать, в квартиру 303.
Его голос был низким, почти льстивым, неестественно дружелюбным, но я заметил, как его глаза нервно скользнули в сторону, словно он что-то скрывал, словно боялся, что я все еще там, наблюдаю, или что его маска вот-вот соскользнет, открыв истинное, пугающее лицо.
В этот момент Вернер Картер затянулся сигаретой, глубоко вдыхая едкий дым, и медленно выпустил тонкую, струйчатую струю в холодный, влажный воздух. Он делал это с некой театральностью, словно наслаждаясь эффектом, притягивая взгляды.
Отец тут же повернулся к нему, его лицо исказилось от негодования, его глаза заблестели от гнева и праведного возмущения, словно увидел не просто сигарету, а воплощение всех грехов мира, личного сатану, искушающего его сына.
—Вернер! Сколько раз я тебе говорил?! Эта гадость убивает тебя! Это яд! И это неуважение! К себе! К Богу! К твоему спасению! Я же тебе говорил, что здесь живут порядочные люди! Что подумает наш новый домовладелец? Что подумают соседи? И потом... Это грех, сын мой! Великий грех перед Господом! Твое тело – храм Божий! А ты его оскверняешь этой дрянью, этим дьявольским зельем! – голос отца был полон раздражения и какой-то фанатичной праведности, звенел от негодования, словно он произносил проповедь на амвоне, не обращая внимания на место и время, на присутствие других. Он начал читать ему нотации, что-то о душе, об искуплении, о Боге и его заповедях, о вечном огне и спасении. Его речь была монотонной, но наполненной тяжестью, словно каждый его слог был камнем, брошенным в пропасть, пытаясь достучаться до упрямой души сына.
Вернер лишь закатил глаза, его губы изогнулись в презрительной усмешке, выражавшей скуку и откровенное пренебрежение. Он выпустил еще одно плотное облачко дыма, которое тут же растворилось в ночном воздухе, словно его слова, и с насмешкой, полной яда, огрызнулся, его хриплый голос был пронизан едким сарказмом, острым как лезвие:
—Отец, ради Бога, замолчи. Сколько можно? Тебе не кажется, что ты немного... Перестарался? Ты не в церкви, не нужно читать мне проповеди в коридоре. И какое тебе дело до этой дыры и её «порядочных людей»? Мне на них плевать, как и им на меня. И на твоего Бога тоже. Пусть Он спасает тех, кто в него верит, а меня оставь в покое. Моя душа – моя, и я сам решаю, что с ней делать, как ее осквернять или спасать. Это мое дело. А ты иди спасай своих овец безмозглых... Да засунь свои проповеди себе поглубже. Понял? – его голос был хриплым, прокуренным, но в нем слышалась стальная нотка вызова, непокорности, которая говорила о многолетнем конфликте, о битве воль, где ни одна из сторон не собиралась уступать, о глубокой, давней ненависти, скрытой под слоем цинизма.
Отец застыл, его лицо побагровело от злости, но он лишь тяжело, почти болезненно вздохнул, словно давно смирился с поведением сына, словно это было его крестом, его вечным наказанием, которое должен нести до конца своих дней.
—Хорошо, Вернер. Хорошо. Просто... Не забудь, что мы здесь не одни. И я не потерплю твоих выходок. Не позорь меня, не позорь нашу семью. Не позорь имя Господа, которое ты так легко бросаешь в грязь.
Вернер лишь фыркнул, словно смеясь над последними словами отца, бросил окурок сигареты прямо на грязный, старый коврик у двери 303, и демонстративно растоптал его ногой, вдавливая в ворс, словно желая уничтожить всякий след своего присутствия, оставить за собой лишь грязь и пепел, свою метку.
—Мне нужно проветриться. Эта ваша «порядочная» атмосфера меня душит. Да и этот город... Воняет святостью. Вонючая дыра. – не дожидаясь ответа отца, он повернулся и быстрым, размашистым шагом направился к лестнице, ведущей вниз, его силуэт быстро растворился в сумерках лестничного пролета, исчезая внизу. Его ярко-красные волосы были единственным ярким пятном в серости надвигающейся ночи, словно кровавый след, оставленный на снегу, или предупреждающий знак, который не мог быть проигнорирован.
Я остался стоять, наблюдая, как отец и Норман, обменявшись еще несколькими неразборчивыми словами, которые уже не мог разобрать, наконец, разошлись. Эрик Норман быстро скрылся, его движения были по-прежнему нервными и поспешными, словно боялся, что его заметят, или что вот-вот рассыплется на части, слишком долго удерживая натянутую маску. А отец Вернера, тяжело вздохнув, словно свалил с себя огромный груз, открыл дверь квартиры 303 и зашел внутрь, плотно закрыв ее за собой. Захлопнувшаяся дверь отрезала меня от их мира, но образы и звуки плотно засели в моей голове, создавая новую, тревожную картину, новый, запутанный узел в паутине моих мыслей, который казался все более и более неразрешимым.
Я подождал еще несколько минут, убедившись, что Вернер не вернулся, очевидно, ушел надолго. Убедившись, что в подъезде больше никого нет, и все стихло, наконец двинулся к нашей квартире 302. Мои собственные мысли были на пике активности, смешиваясь с голосами, которые теперь звучали почти в унисон, их шепот был настойчивым, почти требовательным, зовущим меня к действию.
Войдя в квартиру, я ощутил привычный запах табака и старых книг, смешанный с запахом еды, которую, вероятно, готовил дядя Эдгар. Он, вероятно, ждал меня, беспокойство о моем отсутствии витало в воздухе, словно невидимая пыльца, оседающая на все вокруг, проникающая в каждую щель. Он сидел в гостиной, притушив свет, и читал газету, словно пытаясь отвлечься от своих собственных тревог, погрузившись в мир чужих новостей, которые казались ему более понятными, чем мой мир, полный теней и голосов. Увидев меня, Эдгар тут же отложил её, его глаза тут же загорелись облегчением, но тут же погасли, уступив место беспокойству.
—Альберт! Наконец-то! Ты где был? Я уж подумал... – он не закончил фразу, лишь тяжело вздохнул, его плечи поникли, его глаза были полны упрека и невысказанного страха, который так хорошо чувствовал, который давил на меня, словно физический груз, словно я был виноват в его беспокойстве, в его старости.
—Я уснул в библиотеке, – ответил я, снимая рюкзак и оставляя его у двери, стараясь говорить максимально спокойно, чтобы не дать повода для новых расспросов, не втянуть его глубже в мою тьму, которую он не мог понять. Чувствовал себя виноватым, но ничего не мог с этим поделать.
—О, Альберт... – он покачал головой, его жест был полон печали и усталости. – Ты должен быть осторожнее. Я же волнуюсь. Ты ведь знаешь, что это опасно... Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Особенно сейчас, когда мы так близки... и одни.
Он поднялся, его движения были вялыми, как у старого человека, каждый шаг давался ему с трудом, словно он нес на себе невидимый груз, который становился тяжелее с каждым годом.
—Ты голоден? Я могу что-нибудь приготовить. У меня есть остатки ужина, я ждал тебя.
—Я немного перекушу, дядя Эдгар. – сказал я, проходя на кухню. Он последовал за мной, его шаги были тяжелыми. Чувствовал его присутствие за спиной, его тень, падающую на меня, окутывающую меня. Я взял из холодильника остатки вчерашнего салата и бутерброд, чувствуя, как голод просыпается после долгого дня без еды, напоминая о существовании тела, которое тоже требовало своей доли.
Эдгар присел напротив, за старым кухонным столом, наблюдая за мной, его взгляд был наполнен той же тревожной, удушающей заботой, которая преследовала меня весь предыдущий день, словно невидимый поводок, постоянно напоминающий о его страхе за меня, о его неспособности меня защитить.
—Кстати, дядя Эдгар, – начал я, стараясь говорить максимально буднично, чтобы не выдать своего внутреннего беспокойства, которое бурлило во мне, словно закипающая вода, – у нас, кажется, новые соседи. В квартире 303. Прямо за стеной. Я видел, как они заселяются.
—Новые соседи? – он тут же оживился, его глаза чуть расширились от интереса, который на мгновение вытеснил тревогу, словно любопытство было единственным способом отвлечься от гнетущих мыслей. – Вот как? Я и не знал. Эрик Норман не говорил мне, что он сдаст ее. А кто это? Семья? Молодые? Старые? Надеюсь, не шумные.
—Отец с сыном, кажется... – я откусил кусок бутерброда, пытаясь растянуть паузу, чтобы собрать мысли и не выдать лишнего. – Отец... Ну, выглядит как батюшка, очень строгий. А сын... – я на секунду замялся, подбирая слова, чтобы не прозвучать слишком странно, чтобы он не подумал, что опять «выдумываю», что мои глаза «видят» не то, что надо. – Его зовут Вернер Картер. У него ярко-красные волосы. И черные ногти. Глаза подведены. Выглядит... необычно.
Я не стал говорить про сигареты, про его надменность, про его слова, полные яда и вызова, про его странную, опасную харизму. Это было бы слишком много для него, слишком сложно для восприятия.
Эдгар нахмурился, его брови сошлись на переносице, выражая глубокое неодобрение.
—Вернер Картер... Красные волосы? Черные ногти? Что ж, мир меняется, Альберт. Мода... Или что это там у них. Надеюсь, они окажутся порядочными людьми. Не хотелось бы проблем с соседями. Особенно с такими... своеобразными. Прямо на нашем этаже... это же надо. Эрик Норман мог бы предупредить!
В его голосе прозвучало нескрываемое недовольство, смешанное с беспокойством за будущее.
Я не стал развивать тему. Он бы не понял, не поверил, не смог увидеть связи, не смог бы почувствовать ту тревожную ауру, которая исходила от Вернера, ту скрытую тьму, которая манила меня. Я бы не смог объяснить свои ощущения, свои подозрения, свою внутреннюю связь с этим новым, странным парнем, который теперь живет буквально за стенкой, через тонкую преграду, словно незримый барьер между нашими мирами, между светом и тенью.
Внутри меня же царил хаос. «Они связаны! Он взял деньги! Он что-то продал! Что он продал? Что он скрывает? Что в том черном мешке? Он дал им ключи! Он впустил его! Он затащил его сюда! Это ловушка! Это заговор!» – голоса были настойчивыми, их шепот был похож на зуд, на рой беспокойных насекомых, кружащихся в голове, становясь все громче, все требовательнее. Мой мозг, несмотря на физическую усталость, лихорадочно соединял факты, словно собирал пазл из разрозненных кусочков, складывая их в одну, зловещую картину, которая медленно, но верно проявлялась. Эрик Норман, который убирал какие-то странные разводы у фундамента, нервничал утром с черным пакетом, набитым чем-то непонятным, и спешно прятал его. И теперь Эрик, который получает деньги от странного батюшки и его агрессивного, вызывающего сына, Вернера Картера. И все это – прямо по соседству, в том самом доме, где мы живем, на нашем этаже, за дверью с номером 303. Это не могло быть совпадением.
Я вспомнил Вернера Картера. Его красные волосы, словно кровавые мазки на холсте ночи, или предупреждающие огни, указывающие на опасность. Его изумрудно-зеленые глаза, подведенные черным карандашом, полные скрытой злобы и презрения, но в то же время какой-то невыносимой печали, какой-то внутренней боли, которую он так мастерски скрывал за маской высокомерия и безразличия. Его надменный вид, его уверенные, даже дерзкие движения. Его слова о том, что ему «плевать на этого Бога», на «порядочных людей», его откровенный, нескрываемый вызов всему, что считалось нормальным, праведным, правильным. В нем было что-то... темное. Что-то, что резонировало с моей собственной внутренней тьмой, с моими голосами, с моим отчаянием, с моей собственной «ненормальностью». Что-то опасное, но в то же время невероятно притягательное, словно он был зеркалом, отражающим мою собственную искаженную сущность, мою собственную боль. Вернер не пытался скрывать свою тьму. Он выставлял ее напоказ, словно гордился ею, словно это был его щит и его оружие. И это было... интересно. Болезненно интересно.
Голоса внутри меня шептали, что это не совпадение. Что все эти события связаны между собой невидимыми, но прочными нитями, затягивающими меня все глубже в какую-то запутанную историю, из которой, возможно, нет выхода. Что Эрик Норман вовлечен во что-то, что теперь, благодаря новому соседству, касается и меня, и наш дом, и, возможно, весь Касл-Крик, его тайны, его мрачную историю. Моя внутренняя тревога усилилась, превратившись в холодное, липкое чувство страха, смешанное с какой-то извращенной, болезненной жаждой узнать правду, добраться до сути, раскрыть эту тайну, словно был обречен на это, словно это было мое предназначение. Я не мог объяснить дяде Эдгару свои подозрения. Он бы просто отмахнулся, назвал бы это моим «богатым воображением», моей «болезнью», паранойей. Дядя бы никогда не поверил, не увидел бы ничего, кроме своих собственных, понятных ему проблем, своего спокойного мира. Он бы просто еще сильнее забеспокоился, его беспокойство вновь задушило бы меня, отняло бы последний глоток воздуха, который я так отчаянно пытался вдохнуть, чтобы не задохнуться в этой давящей атмосфере.
Я доел свой бутерброд, чувствуя, как каждый кусок давит на желудок, словно камень, словно проглатываю не еду, а свои собственные тревоги, свои опасения, свои мрачные предчувствия. Смотрел на дядю Эдгара, который уже вновь уткнулся в газету, успокоенный моим присутствием, убежденный, что «все хорошо», раз я вернулся и ем, словно его мир мог быть снова в порядке, если я просто буду рядом, в пределах его видимости. Он был слишком занят своими собственными переживаниями, своим собственным миром, чтобы заметить тени, сгущающиеся вокруг нас, чтобы увидеть истинную опасность, которая, возможно, уже стучалась в нашу дверь, а теперь живет всего лишь через одну стену, через тонкую преграду. Он был слеп к тому, что происходило прямо под его носом. И я не мог, не хотел его обременять своими параноидальными мыслями, своей новой, темной догадкой, которая терзала меня изнутри.