X
Тишина в квартире 302, обычно такая густая и давящая, как осенний туман за окном, была в этот раз жестоко разорвана. Резкий, пронзительный визг, похожий на крик раненого зверя, идущий откуда-то снизу, ворвался в мою дремоту, словно ледяной клинок. Затем этот визг сменился низким, утробным рычанием, и стало ясно – это была дрель. Громкая, беспощадная, она вспарывала ночь, заставляя стены вибрировать, а стекла в рамах дрожать. Казалось, кто-то в самом сердце нашего старого дома решил устроить маленький апокалипсис, разрушая его изнутри.
Я резко распахнул глаза, приподнимаясь на локтях. Сердце колотилось бешено, отбивая сумасшедший ритм в груди, отдаваясь глухим эхом в висках. Голоса, которые только что дремали, словно змеи в зимней спячке, тут же пришли в движение, их шепот был теперь лихорадочным, полным предвкушения. «Что это? Что происходит? Он начал! Он не спит! Надо узнать! Надо увидеть! Вставай!» – они шипели, их нетерпение было почти болезненным, заставляя меня чувствовать острый приступ тревоги, смешанной с необъяснимым любопытством. Это были не просто соседи, которые шумели; это было нечто большее, нечто, что голоса внутри меня признавали как «знак».
Я взглянул на электронные часы на тумбочке. 03:17. Глубокая ночь. Какого черта? Кто может сверлить в такое время? Дядя Эдгар, вероятно, тоже проснулся. Я услышал, как он негромко заворочался в своей комнате, затем послышался приглушенный стон, и я представил, как он, старый и слабый, пытается приподняться, мучаясь от боли в суставах, и от этого пронзительного, невыносимого шума. От одной этой мысли меня охватила волна раздражения, которая быстро переросла в гнев. Никто не имел права нарушать наш покой, особенно в такой час.
Дрель продолжала свой адский концерт, наращивая обороты, затем стихая, словно работающий в режиме припадка механизм. Пауза. А затем снова, с новой силой. Казалось, звук проникал прямо в кости, заставляя их вибрировать в унисон с этим механическим безумием. Голоса внутри меня радовались, их хаотичный шепот теперь сливался с шумом дрели, создавая какофонию, которая грозила разорвать мою голову на части. «Иди! Иди! Посмотри! Он там! Он делает что-то! Не упусти!»
Я не мог больше лежать. Чувство, что должен что-то сделать, было всепоглощающим. Я осторожно сполз с кровати, стараясь не разбудить дядю Эдгара окончательно, если он еще не проснулся. Но это было бесполезно – такой шум мог бы разбудить даже мертвеца. Натянув старые джинсы и футболку, я вышел из комнаты. В гостиной было темно, лишь слабый свет из окна, пробивающийся сквозь туман, бросал призрачные тени на мебель. Я медленно двинулся к двери, каждый шаг казался невероятно тяжелым, словно шел по вязкой, густой грязи.
Подойдя к входной двери, остановился, прислушиваясь. Шум дрели внезапно стих. Полная тишина. Она была еще более оглушительной после недавней какофонии. Затем донесся едва различимый, но отчетливый звук – шуршание. Негромкое, прерывистое, словно кто-то тащил что-то тяжелое по полу, или волок что-то, упакованное в мягкую ткань. Или, быть может, это было движение чего-то живого, чего-то очень большого, пытающегося оставаться незамеченным. Голоса тут же зашептали: «Слышишь? Что это? Он что-то скрывает! Что-то тянет! Что-то прячет!». Мое сердце заколотилось еще сильнее, холодный пот выступил на лбу. Неужели это те самые «разводы у фундамента», о которых я так много думал?
Не раздумывая ни секунды, словно подталкиваемый невидимой силой, я распахнул дверь своей квартиры 302 и вышел в коридор. Холодный воздух, всегда царящий здесь, в общем коридоре, мгновенно окутал меня, заставляя поежиться. В тусклом свете лампы, которая мерцала над лестничным пролетом, увидел его.
Вернер Картер. Он стоял у своей двери, 303, всего в нескольких шагах от моей. Его ярко-красные волосы, казалось, пылали в полумраке, создавая вокруг его головы ореол, притягивающий взгляд. Они были растрепаны, словно он только что вскочил с постели, но даже в этом хаосе они выглядели вызывающе стильно. Его изумрудно-зеленые глаза, подведенные черным, были шире обычного, и в них горела неприкрытая, яростная злость. Высокий, он был одет лишь в темные спортивные штаны и черную, выцветшую футболку, которая обтягивала его тело. Он не прятал ни свою внешность, ни свои эмоции. Его губы были плотно сжаты в тонкую линию, выражающую крайнее негодование, а ноздри расширены. На его пальцах по-прежнему виднелись черные лакированные ногти, которые теперь казались еще более зловещими в бледном свете. Вернер выглядел как демон, внезапно материализовавшийся из ночного кошмара, но его харизма, даже в этот момент крайней ярости, была неоспорима. От него исходила мощная энергия, смесь гнева и презрения, которая притягивала, заставляя смотреть, даже если ты хотел отвернуться.
Мы перекинулись взглядами. На мгновение наши глаза встретились – его изумрудные, яростные, и мои, полные усталости и такой же тревоги. В этом коротком, безмолвном обмене я увидел в его взгляде то же самое понимание, ту же самую догадку о чем-то неладном, что мучило меня. Это был не просто шум. Это было что-то более глубокое. В его глазах я увидел не просто раздражение от прерванного сна, а глубокое, почти хищное подозрение. Это было подтверждение – я не один. Он тоже чувствовал, что что-то не так.
Вернер кивнул мне, коротко, почти незаметно, но в этом жесте было нечто вроде приглашения, призыва к действию. Затем он, не говоря ни слова, быстрым, решительным шагом направился к лестнице, ведущей вниз. Я последовал за ним, не раздумывая. Мои ноги сами несли меня, словно кто-то дергал за невидимые нити. Голоса внутри меня ликовали: «Иди! Вместе! Он знает! Он чувствует!»
Мы спустились по лестнице, шагая почти бесшумно по старым, потертым ступеням. Каждый пролет казался бесконечным, погруженным в густую, мрачную тишину. Шуршание, которое я слышал, теперь стихло, но воздух казался наэлектризованным, предвещая бурю. Лампы в подъезде были старыми и тусклыми, бросая длинные, искаженные тени, которые плясали на стенах, словно призраки. Наконец, мы оказались на втором этаже, прямо перед дверью квартиры 201 – квартиры Эрика Нормана.
Вернер остановился перед ней, его высокая фигура напряглась, словно натянутая тетива лука. Его лицо было бледным, но глаза горели, как угли. Он поднял руку и злобно, с нарастающей силой, застучал в дверь. Один удар. Два. Три. Все громче и громче. Вернер не стучал – он колотил, неистово, словно пытаясь выбить ее из косяков.
—Норман! Эрик Норман, твою мать! Открой сейчас же, урод! – его хриплый голос, обычно полный высокомерия, теперь был пропитан чистой, неистовой яростью, он звенел в тишине. – Я знаю, что ты там! Если ты не откроешь эту чертову дверь через пять секунд, клянусь, я вынесу ее к чертям собачьим! И тебе это обойдется гораздо дороже, чем простой скандал! Посмел шуметь в три часа ночи, сукин сын?!
Его угроза была сказана с такой убежденностью, с такой злой энергией, что я почти поверил, что он действительно способен выбить дверь. Его харизма, даже в этом бешенстве, была подавляющей. Он держался так, словно этот дом принадлежит ему, а не Норману.
За дверью послышались какие-то шорохи, глухие звуки, словно что-то тяжелое волочили по полу, затем негромкий вскрик, словно Норман что-то уронил или споткнулся. Наконец, с громким щелчком, дверь открылась.
На пороге стоял Эрик Норман. Он выглядел еще хуже, чем несколько часов назад. Его волосы были растрепаны, глаза покраснели от недосыпа, а на лице читался неподдельный ужас, смешанный с растерянностью. Норман был бледен, как полотно, а его старая, помятая пижама казалась нелепой на фоне его перекошенного от страха лица. Он не ожидал такого напора.
—Ой! Ой, простите! мистер Картер! Альберт Бекер! Что случилось? Почему так поздно? – его голос был тонким, прерывистым, полным притворной невинности, но я видел, как его глаза нервно скользили по Вернеру Картеру, пытаясь оценить степень его ярости.
Вернер, не обращая внимания на его ломаные извинения, сделал шаг вперед, его фигура нависла над испуганным Норманом. От Вернера исходила такая волна гнева, что Норман невольно попятился, словно его толкнули.
—Что случилось?! – Вернер выплюнул эти слова, его голос был низким, рычащим, каждое слово словно удар. – Ты охренел, Норман?! В три часа ночи что ты тут устраиваешь?! Сверлишь, таскаешь что-то по полу, б**дь?! Ты совсем совесть потерял?! Ты думаешь, мы тут глухие?!
Он указывал на него длинным, тонким пальцем с черным ногтем, и этот жест был полон презрения.
Норман задрожал, его губы зашептали извинения.
—Я... я очень, очень извиняюсь, мистер Картер! И Альберт! Я правда не хотел! Это... это больше не повторится, клянусь! Просто... мне нужно было срочно! – он начал нервно хихикать, этот звук был неприятным, фальшивым, каким-то скрипучим. – Полка... полка упала! Я боялся, что она упадет на меня ночью, когда сплю! Вот и решил ее... срочно присверлить, закрепить, пока не поздно! Чтобы никто не пострадал!
Его глаза бегали, он явно лгал, и это было очевидно не только мне, но и Вернеру. Полка? В три ночи? И это шуршание? Это было нечто большее, чем просто упавшая полка.
—Полка, значит? – Вернер усмехнулся, его улыбка была холодной и ядовитой. В ней не было и намека на то, что он верит. – И что, эта полка весит тонну, что ты ее волок по всей квартире, а не просто прикручивал?
Норман заморгал, его лицо покрылось красными пятнами, словно от стыда, или от того, что его поймали.
—Нет... нет, конечно, нет! Это просто... просто я ее переставлял, чтобы она не мешала. Ну, в общем... я очень извиняюсь! Этого больше не будет! Обещаю!
Он быстро схватился за дверной косяк, словно хотел спрятаться за дверью.
Вернер еще раз окинул его взглядом, полным брезгливости. Затем, не дожидаясь дальнейших извинений, или, возможно, видя, что из Нормана больше ничего не вытянешь, резко отвернулся.
—Забудь. Если еще раз такое услышу – сломаю тебе к чертям все инструменты и твою полку заодно. Ясно? – его голос был ледяным, и Норман поспешно кивнул, словно деревянная кукла, не смея поднять взгляд.
Вернер, не говоря больше ни слова, повернулся и пошел обратно к лестнице. Норман, едва Картер отвернулся, тут же захлопнул дверь, словно спасаясь от какого-то монстра. Глухой звук закрывшейся двери эхом отдался в тишине.
Мы поднялись обратно на наш третий этаж. Вернер остановился у своей двери 303, вытащил пачку сигарет из кармана спортивных штанов и ловким движением извлек одну. Затем, с помощью щелчка зажигалки, кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте, осветив на мгновение его резкие черты лица. Он глубоко затянулся, выпуская тонкую струю дыма, которая тут же растворилась в воздухе.
—Полка, значит? – он повторил, его голос был теперь тише, но не менее ядовитым, обращаясь ко мне, словно мы были старыми приятелями, которым не нужно объяснять очевидное. – Ты в это веришь, Альберт? В эту бредятину про полку?
Он повернул голову, его изумрудные глаза с черной подводкой внимательно изучали меня. В них читалась не только усмешка, но и приглашение к соучастию, к пониманию.
Я покачал головой.
—Нет. Конечно, нет.
Голоса внутри меня ликовали. Я был так близок к нему. Он был так близок ко мне.
—Вот именно. – Вернер снова затянулся. – Я тоже не верю. Этот тип... он что-то скрывает. Что-то очень грязное. Полка... ха! Как будто я не слышал, что он там таскал. Это было тяжелое. И не металлическое. И точно не деревянное. Что-то вроде... мешка. Или тела... Но не будем забегать вперёд. Я почти уверен, что с этим домом что-то не так. Или с этим Норманом... – он выпустил кольцо дыма, наблюдая, как оно медленно распадается. – Чувствуешь, Альберт? Здесь... здесь что-то неправильное. И не только сегодня ночью.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то же самое знание, ту же самую печать, которая преследовала меня всю жизнь. Он не просто подозревал, он чувствовал это.
Голоса внутри меня взорвались, но это был уже не хаос, а ликующий хор: «Он знает! Он видит! Он чувствует то же, что и ты! Вместе! Вместе вы узнаете!»
Это было опьяняюще. Я не был сумасшедшим. Был не один.
Вернер закончил курить, бросил окурок на пол, небрежно растоптав его ногой точно так же, как сделал это раньше. Он посмотрел на меня, и его высокомерная улыбка стала чуть мягче, чуть более... человечной. Но все еще полной вызова.
—Ладно, Альберт. Спокойной ночи. Имей в виду, если услышишь еще что-нибудь... дай знать. Этот Норман... он меня начинает раздражать. И если он думает, что может делать тут что угодно, он ошибается. Очень сильно ошибается.
Он повернулся, открыл дверь 303 и скрылся внутри. Я еще немного постоял у своей двери, вдыхая остатки табачного дыма, смешанного с запахом пыли и старости. Дверь 303 тихо закрылась. Тишина вновь опустилась, но теперь она была иной. Она была не просто тишиной, она была наполнена ожиданием, напряжением, предчувствием. Теперь я знал, что за стеной, в соседней квартире, жил человек, который чувствовал то же, что и я. Человек, который не боялся тьмы, а возможно, даже наслаждался ею. И это пугало, но одновременно и завораживало.
Я вошел в свою квартиру 302, закрыл дверь. Голоса внутри меня, успокоенные, теперь шептали одобрительно. Напряжение ослабло, но на его место пришло возбуждение. Теперь я не один.