один / 1.
— Нет, это моя любимая ваза.
У меня глаза закатываются, пока Рыжий сидит в куче целлофановых пакетов, будто на троне. Абсолютный царь ничего и всего сразу.
— Тебе эта ваза нахрен не нужна. — пытаюсь оспорить, но все будто бы четно. На каждую вещь, что я хочу выкинуть, он говорит мне свое нет и рассказывает историю.
— Я спер ее из коммуналки в центре Питера, когда был в гостях у лучшего друга.
— Ты украл вазу у друга и гордишься этим?
— Да нет же! — он подскакивает, меняя расслабленную позу. Садится ближе ко мне, чтобы я прям прочувствовал. — Эта ваза его сварливой соседки, что дышать не давала. Ну, я взял... чтобы было куда цветы ставить, чего ты опять глаза закатываешь?
— Есть что-то, что ты не украл?
Рыжий замолкает, а я сдаюсь, оставляя вазу в сторону тех вещей, которые оставлю. Когда оборачиваюсь, Рыжего уже нет.
— Не обижайся. — я говорю это в пустоту, зная прекрасно, что он слышит.
— Сам будто святой.
На меня из кучи мешок сваливается, тяжелый, до верха набитый. Хорошо, что чем-то мягким, плохо, что приходится обниматься с ним на пыльном скрипучем полу. Когда рядом мышь пробегает, я подскакиваю, а Рыжий хохочет.
У меня сердце будто в пятки уходит. Я понимаю прекрасно, что мышь боиться меня сильнее, но каждый раз, как в первый. Мне не нравится лишняя живность, я вырос в стерильных условиях, которые старательно создавал среди хаоса, и для меня любой паук считается врагом чистоты и порядка.
— Враг порядка тут совсем не пауки с мышами.
— Можешь, пожалуйста, не лезть мне в голову?
— Я это не контролирую, — пожимает плечами Рыжий. — Просто слышу и всё.
— Просто слышишь, просто сны мои видишь... у тебя всегда, все просто?
— Нет. Было бы все просто, я бы не был мёртв.
Он руками разводит, улыбается и его слова ощущаются шуткой. Только смешного в них для меня мало. Раньше я думал, что ему свернули шею, а когда поднялся на чердак, увидел сломанную балку, на которую был намотан кусок веревки. Совсем не от простой жизни, люди лезут под потолок, ставя под себя хлипкий табурет.
Мне в лицо летит свитер. Шерстяной и колючий. У меня аллергия на шерсть. От секундного прикосновения не умру, но когда сыпь полезет, то будет неприятно.
Я этот свитер сворачиваю аккуратно и убираю в коробку для вещей. Выкидывать что-то в век разумного потребления глупость. Буду раздавать, продавать, может кому-то это еще пригодится. Арендаторы обещали скидку, если получится загрести весь хлам. Из пакета рядом я вытаскиваю старенький анорак, который сейчас на Рыжем. Ретро JAKO с красными, зелеными и белыми вставками. За такой да же сейчас убьют.
— Я был уверен, что меня в нем закопают. — Он отзывается недовольно, будто последняя просьба была не выполнена.
— А ты при жизни классические костюмы носил?
— Ты за кого меня принимаешь? — Рыжий всем своим нутром показывает, насколько подобное предположение для него противоестественно.
За того самого друга отца, которого в 90-х зацепила шальная пуля, а каждая история начинается со слов — "вот когда мы с Мишкой"...
Пока я артефакт разглядываю, Рыжий напротив садится.
— Откуда узнал? — у него тон меняется. Он из шута становится королем.
— Говорил же, не лезь ко мне в голову.
Я вспомнить пытаюсь, как могила его выглядит и насколько там фотка стремная. Скорей всего с паспорта, потому что вживую так люди не выглядят. Что там невысокая металлическая оградка, выкрашенная в самый ублюдский оттенок голубой эмали и что туда никто не ходит, потому что травы по пояс. И несмотря на огромное место, которое ограждено, рядом никто не закопан больше.
— Суки. — он с места срывается, а я аккуратно анорак сворачиваю и ни в одну из коробок определить не могу.
Он остается лежать рядом, пока остальные пакеты и мешки пустеют, а коробки заполняются. До вечера Миша, он же Рыжий, больше ни слова не говорит. Рыжим он представился сам, когда я впервые его увидел сидящим на лестнице. Он был грустным и сначала не отвечал. Думал, что я с кем-то другим разговариваю, ведь раньше его никто не видел. Через минут двадцать, он уже во всю шутил, но все еще повторял, что ждет друзей. О друзьях Рыжего я знаю мало. Обрывки историй, которые он сам рассказывал. Такие обрывки, как например причина, по которой я должен оставить вазу.
Вся его жизнь, это пазл, который мне совсем не хотелось и до сих пор не хочется собирать, но нужные детали, каждый раз попадаются под руку.
Подписывая коробку с теплыми вещами, я оборачиваюсь на него, смотрящего в окно. На этом огромном чердаке старой советской дачи, он выглядит ничтожно маленьким. Не смотря на широкие плечи, рост под два метра и огромные ладони в сравнении с моими.
— Ты уверен, что они когда-нибудь придут? — интересуюсь я, потому что смотреть на его муки ожидания больно. Он как верный пес, которого бросили, но любящее безвозмездно и вопреки сердце, не осознает предательства.
— Каждый, кто здесь умер, рано или поздно вернется.
— Мне нужно начертить круг из соли, вещать иконки на стену или крест на дверь? — Рыжий вздыхает на мой вопрос.
— Эти будут не опасны. Остальные и так тебя не особо трогают.
— А могут трогать по особенному?
Миша не отвечает, я больше не спрашиваю.
То, что действительно является мусором, в одном мешке, скидываю на этаж ниже. Остальные коробки, аккуратно расставляю, чтобы освободить пространство чердака. Олимпийку тоже забираю с собой. Рыжий не запрещает, просто смотрит, как я спускаюсь вниз.
— Выключи свет, пожалуйста. — я стою у лестницы, держась за деревянную ступеньку, заглядывая в открытый люк, который закрывать не хочу. Крышка от него весит целую тонну. — И спокойной ночи!
В ответ тишина. Только лампочка пару раз моргает, как и свет во всем доме. Слышу тихий, но до боли знакомый хлопок и понимаю, что завтра, мне нужна будет новая лампочка.
Про себя бурчу, что можно было и рукой выключатель клацнуть. Всего-то пальчиком прикоснуться, но если дело не касается бутылки пива, то зачем зря напрягаться.
Мусорный мешок я оставляю у забора. Мусор вывозят по воскресеньям, до этого времени, в пакетах любят рыться собаки и надоедливая соседка, каждый раз ругается, мол это мой мусор, она потом по всей дороге собирает, потому что он у меня с ночи стоит, а выносить пакеты, надо утром. Кто встает утром в воскресенье, чтобы выкинуть мусор? Я совсем не похож на человека, что не любит спать по утрам. Мне даже на работу вставать тяжело. Я на общих созвонах, присутствую лишь номинально и лишь вид делаю, что слушаю. На самом деле, я всё еще сплю. Почему меня не уволили, одному только богу известно.
За работу я сажусь уже в кровати. Притаскиваю в спальню тарелку с бутербродами и кружкой чая. Трачу часа три, а когда глаза болеть начинают, закрываю крышку ноутбука. Снимаю очки, чтобы глаза потереть, а когда открываю, то в комнате свет потолочный горит. Я морщусь недовольно и со скрипом встаю с кровати. Выключателем клацаю, но ничего не меняется. Еще раз вверх-вниз. Безуспешно. Обратно очки надеваю, открываю дверь спальни и понимаю, что свет горит везде.
— Рыжий, мне счета оплачивать потом. Прекращай. Если загнался, давай поговорим. — Я в конец коридора смотрю, где в полке люк открытый и свет там горит также ярко, не смотря на взорванную, в расстроенных чувствах лампочку. А может и от злости. К сожалению, залезть к Мише в голову, как он в мою, я не могу.
Его башка Рыжая, появлятся тут же. Он свешивается вверх тормашками и смотрит на меня.
— Это не я.
— Здесь ещё кто-то есть?
Он мне подбородком упирается в голову, навалившись со спины. Шикает, чтобы я молчал и прислушивается. Кроме гула перегруженных проводов, чужого дыхания и собственного, я ничего не слышу. Рыжий будто тоже, он в смятении затаскивает меня в комнату, закрывает дверь и пропадает. Лампочка моргает, но не гаснет. Становится ярче, потом тусклее и приходит в норму. Так происходит раз десять. Так, наверное, можно отслеживать, как Миша прыгает из комнату в комнату.
Такого раньше не было. Многое было, и многое, мне на пальцах объяснять пришлось, но это, будто самого Рыжего пугает, а если страшно ему, то я должен бояться еще сильнее.
Он возвращается в комнату, палец указательный у рта держит и головой отрицательно машет, давая понять, что никого и ничего не нашел. Когда над головой взрывается лампочка, и светильник гаснет на тумбе, я вздрагиваю, закрывая голову руками. Многих вещей, пришлось научиться не бояться, но искоренить в себе страх — невозможно. Бояться жизненно важно, так же как и правило "бей или беги".
После воцарившиеся темноты, первое, что я слышу, это плач. Жалобный, но тихий. Таким в фильмах ужасов пугают и приманивают жертв. Тянешься помочь, а потом пол твоего лица, отгрызает неведомая хрень. У меня от этого плача мурашки по коже, меня передергивает и за Рыжего прячусь инстинктивно. Он не запрещает, наоборот, прикрывает меня рукой. Мы так и стоим. Я, вцепившись в анорак, и он, не двигаясь, как сторожевой пес, вслушиваясь в каждый всхлип.
— Хватит... — среди всего плача, разбираю я и дергаю Рыжего за рукав. — Прошу... Хватит...
Каждое новое слово, становится отчетливее другого. "Хватит. Прошу. Отпусти." — гоняются по кругу, пока голос не переходит на шепот и снова плачь. Рыжий шаг в сторону двери делает, а я тяну его обратно. Мне страшно выпускать его анорак из рук.
— Я и так мертвый, что мне будет? — шепотом говорит он, а я протестую.
— А я живой и я не хочу тут жить один, со всеми теми, кто здесь умер.
Рыжий фокус с исчезновением проворачивает, а я по инерции, делаю три шага назад, пока не упираюсь в стену. Прислушиваться не приходится, чтобы услышать, как по закрытой двери скрести начинают. Я вздрагиваю, когда по ней ударяют. Снова, снова и снова. Удары заменяет плач, мольбы и возня. Будто тот, кто под дверью сидит, на ноги подняться не может, чтобы повернуть ручку и просто ковыряет её. Эти звуки противные, чавкающие, булькающие и хрустящие. Будто размороженную курицу пытаюся разделать голыми руками.
Я уши закрываю, слыша пронзительный визг, глаза зажмуриваю, когда лампа на тумбочке у кровати, снова загорается.
В этот раз, свет не гаснет. Я жду, пока Рыжий вернется, но проходит час. Я зову его и он не отвечает, прошу моргнуть светом, но ничего не меняется. Сомневаюсь ещё минут пять. Берусь за дверную ручку, чтобы открыть, отодвигаю щеколду, и снова закрываю. Вспотевшие ладони, нервно вытираю о футболку и беру в руки молоток, который оставил под кроватью.
Одной рукой открываю дверь, второй замахиваюсь, но в коридоре никого. Только воняет болотом и мокрый, грязный след, ведущий вниз.