два / 2.
Я до рассвета заснуть не мог. Так и просидел в обнимку с молотком в дальнем углы спальни, смотря на грязный след. Когда солнце поднялось достаточно высоко, прошелся по всему дому, выключая свет, где остались целы лампочки. Вытер пол и доел вчерашний бутерброд. Он комом застрял в глотке, пока я смотрел на царапины, в которых застряла засохшая грязь. На белой двери, они выглядели зловеще или только мне так казалось.
— Рыжий?
В ответ тишина.
Я надоедал ему стабильно раз в час, а может и чаще. Меня не отпускало чувство, что с ним не все впорядке. Он ведь и так мертвый, да? Что могло с ним случится? Вдруг та дверь, через которую он туда сюда ходит, больше не откроется? Если я его не увижу или не услышу, получится тут жить дальше?
Мне хотелось ремонт сделать. Косметический хотя бы, потому что у меня не самые прямые руки и не всегда казалось, что растут они из плеч. Как только я переехал, в первую пятницу месяца, без спроса и приглашения, ко мне завалился народ. Они обнимали меня, будто мы знакомы сто лет. Говорили о том, что собираться, пора уже чаще и постоянно интересовались, почему я не при параде. Они растащили всю мебель, вдоль стен, чтобы в гостиной было больше места, спрятали всё, что можно разбить, а я наблюдал, ни черта не понимая. Я пытался их выгнать, но схватив меня за руку, хрупкая на вид девушка, выбила мне два пальца. Она сжала их с такой силой, что захрустевшие суставы, вынудили опуститься меня перед ней на колени и выслушать очень внимательно, одно простое правило — гостей из этого дома никто и никогда не выгоняет. Она улыбнулась, вставила выбитые суставы на место и вручила бутылку ледяного пива, вместо льда.
Когда я пересказал это Рыжему, он улыбнулся. Он сказал, что я понравился даче. Из этого факта следовало, что пока мешать не буду, то она меня не тронет.
— Что значит не тронет? — уточнил я, все еще не понимая, почему нас так хорошо слышно, несмотря на орущую музыку, от которой вибрируют стены.
— Будешь жить. — его ответ был лаконичным, но мало, что объяснял.
Сейчас стоя посреди гостиной, на потертом ковре, я чувствовал себя идиотом.
— Так. Дача, верно? — прислушиваюсь, надеясь на какой-то знак или ответ, но даже мышь нигде не пробежала. — Давай так. Верни моего призрачного друга и продолжай свои кислотные тусовки... — Я вслушиваюсь в тишину. — Пожалуйста?
Стены презрительно молчали, как и пол с потолком. Даже мышь, между стен, не проскочила.
— Серьезно, куда ты его дела, рухлядь старая?
На втором этаже, дверь захлопнулась с грохотом, я сделал шаг в сторону от кухни, подальше от лестницы.
— Извини за старую рухлядь. Но знаешь, ты тоже не особо ласкова была. Давай уже на какой-то диалог выходить или сотрудничать?
За спиной стул скрипнул, я обернулся надеясь увидеть там Рыжего, но все места за столом были свободны. Один стул пригласительно отодвинут в сторону. Если точнее, то я расценил это как приглашение. В конце концов, если Миша может не бояться после смерти, то и мне, стоит начать быть посмелее...
За спинку берусь, отодвигая сильнее, чтобы сесть было легче.
— Малой? — оборачиваясь к лестнице, я тут же с места срываюсь на знакомый голос.
Думаю его на втором этаже найти, но бежать приходится до чердака и снова по лестнице лезть. Я заглядываю на него, прежде чем полностью подняться.
— Слава богу! — ладонью ударяю по пыльному полу, забираюсь полностью. — Где ты был? Что случилось?
— Даже не думай об этом... — тихо отзывается Рыжий, стоя в тени. Окна отбрасывают свет так, что стоя в углу, в него приходится вглядываться.
— О чем не...
Когда я ближе подхожу, то понимаю, насколько твари обитающие в доме, могут быть опасны. У рыжего пол лица разодрано, и руки он прячет, скрестив их на груди.
— Не смей заключать с ней договор. Чтобы она не обещала, кого бы у тебя не забрала... Не ведись.
— Но ты же повелся. — протестую я, а Миша улыбается. Его улыбка уставшая, но мягкая. Будто, будь больше сил, врезал бы мне, да зеркало жалко.
— Хотя бы эту ошибку не повторяй. К пятнице буду.
Все мы кого-то теряем и даже мертвых хочется возвращать.
Обещание Миши растворяется в воздухе, как и он сам. Дача скрипит сварливой бабкой. Она недовольна, ей не нравится и ощущается это холодом от стен, давящим на голову потолком. Ощущается костлявыми руками, что подталкивают в спину, в сторону выхода. Ощущается желанием собрать самые важные вещи и убежать.
Я не бежал из принципа. Мне было некуда, не к кому и оказалось, что самое страшное в жизнь, это остаться один на один со всем, что в собственной голове происходит.
Быть ненужным — страшнее, чем быть убитым, кто бы мог подумать?
Собственной мысли улыбаюсь. Умел бы волю эмоциям давать, то плакал бы. Скорей всего ревел, прям тут на чердаке, с которого теперь не хочется спускаться и на который, когда-то, было так страшно залезать. Кричал бы в пол, будучи над чьим-то потолком. Я уверен практически, что мне полегчало бы. После звенящей пустоты, пришло бы спокойствие, усталость и сон. Они бы обняли меня покрепче, мы легли на кровать и посмотрели парочку дурацких, зацикленных снов. Утром, их, конечно, не окажется рядом, хотя... усталость может и задержаться.
Время до пятницы тянулось медленно. Уборка, перестановка и попытка вдохнуть в это место жизнь, сделать его "своим", оказалось тяжелее, чем я мог представить. Не помогали расставленные горшки с цветами, собственные книги на полках... Особого ума раньше было не надо. На съемной полупустой квартире, можно было просто повесить гирлянду, расставить аккуратно вещи и повесить гобелен, на самую пустую стену. Для особых эстетов, еще ковер кинуть. И вот, знакомые уже называют твою берлогу уютной и не хотят уходить, даже после трех часов ночи. А здесь... здесь меня кровать с комодом местами, я будто ощущал, как лезу во что-то чужое, личное и сокровенное. Иногда я спрашиваю у пустоты разрешения, думая, что старый хозяин подаст знак. Для этого, не особо крупные предметы, оставлял лежать на самом краю. То, что не жалко, не разобьется и легко поднять.
Все лежало и стояло недвижимо. Пока не наступила пятница.
Пятница, если можно так выразиться, для дачи день особенный. По своему старому обычаю, она устраивает танцы на костях. Закрывает двери и никого не выпускает. Если захочется уйти, то оставляет тут навсегда.
Рыжий говорил, что лучше об этом много не думать. Говорил, что как людей в доме не считай и не записывай, одного или пары, всегда будет не хватать. Дому нужна жертва, чтобы жить. И обычно, аппетит у неё скромный...
Дача, будто счастливая хозяйка в предвкушении ужина, начинает свои приготовления к вечеру, но сегодня особенный день.
На первом этаже уже суета, двигается мебель по разные стены комнат, а некоторая и вовсе выносится на кухню. Компания в олимпийках из 90х, счастливо суетится и обсуждает поездку на ближайшую речку. Говорят о жаре, хотя на улице только вот-вот распустились первые листья. Я будто наяву вижу чье-то ожившее воспоминание, как если бы меня посадили перед старым, маленьким, пузатым теликом, в который можно вставить пыльную кассету из семейного архива.
Вот, смотри, это мы с друзьями, после бурной ночной вечеринки, хотели поехать на речку, но напились так, что еле соскребли себя с кроватей к вечеру. Кстати, протрезвел я тогда тоже лишь к вечеру.
Мне казалось, что для них, меня не существует и сейчас я на месте Рыжего, как призрак без голоса.
Их четверо у дивана стоит, пока пятый подниматься отказывается. Голос пятого, я узнал бы из сотни. Рыжий непоколебимо сидел на диване, пока остальные решили сдвинуть его вместе с ним. В этот момент, мне захотелось подать голос, подойти ближе, но стоит мне сделать в шаг в сторону, меня останавливают, хватая за край футболки, и разворачивают в другую сторону.
В отличии от Миши, остановивший меня мужчина кажется чуть выше, стройнее и волосы его отросшие, собраны в короткий хвост. У него осознанный взгляд, он смотрит на меня, а не сквозь, в отличии от всех гостей, которых зовет к себе дом на уикенд. Его голова отрицательно качается, давая совсем не двусмысленный знак, что подходить ближе не надо.
Возня за спиной замолкает.
— Марк, чего ты там стоишь? Иди к нам, — зовёт Рыжий.
У меня пробегают мурашки, когда я слышу свое имя, которое он упорно игнорировал. Он называл меня недоразумением, но потом привык, сжалился и для него я стал Малой. Несуразным, глупым существом, которое надо было учить играть по чужим правилам и оберегать. Без него я бы здесь сдох.
— Не оборачивайся... — шепчет тихо, все еще держа меня за футболку и тянет в свою сторону.
Делая шаг, я слышу хруст, будто ломаются кости, но не мои, не его... их.
Он обнимает меня под руку, будто прячет под крылом. В отличии от меня, ему будто совсем не страшно. Я лишь себе под ноги смотрю пока он у дачи спрашивает:
— Че застыли? Продолжайте.
С этими словами, он выводит меня на крыльцо дома и пока дверь за спиной не закрывается, я ощущаю на себе пристальные взгляды и противное, холодное дыхание над ухом.
Каждый раз, когда я решаю, что меня ничем не удивить, дом находит новые поводы, чтобы загнать меня в угол. Как будто Даче нравится играть чужими эмоциями. Но ей противоестественна сама мысль о том, что здесь может быть кто-то счастлив. Ты можешь быть напуганным, злым, уставшим или лежать в унынии сутками, но стоит только немного почувствовать себя нормально...
— Как же ты её бесишь. — Я голову поднимаю на голос, у него в зубах сигарета, руки у лица сложены лодочкой, чтобы спрятать спичку от ветра, а у меня мерзнут пальцы босых ног. — Новенький?
Я молчу глазами хлопая и пальцами на ногах перебирая, чтобы согреть. Он ухмыляется, глядя на меня в упор и возвращается в дом не закрывая двери. Под ноги ставит мне мои кроссовки и куртку кидает на плечи.
Когда я в окно хочу посмотреть, на то, что в гостиной происходит, он меня отворачивает тут же, толкает ближе к перилам и становится рядом. упираясь в них локтями.
— Сказал же, не оборачивайся.
— Чем я её так бешу? — мой вопрос скорее риторический. Рыжий говорил, что даче нужен хозяин, чтобы жить, но не уточнял, почему своего хозяина, она тоже хочет убить.
— Правила не любишь. Вон, сама все делает. Сил столько тратит...
— Она даже шанса не дает.
— А если бы дала?
Я бы ничего из этого не делал. Не пускал бы людей, заколотил бы окна и двери...
— Вот именно. — Он мои мысли поддерживает, читая, как делал Рыжий. — Марк, будь ты с собой честным, то сбежал бы. Ну, либо ты псих неадекватный. Мне выводы рано делать.
— Как тебя зовут? — На мой вопрос он улыбается, но делает это уставши, как-то измученно что ли. Его улыбку я вижу лишь в половину, потому что смотрит он не на меня, а прямо.
— Лева. Здесь меня зовут Лева.