три / 3.
Эту мучительно долгую пятницу, я провожу в компании Левы. Весь день я пытался с ним говорить, задавать вопросы, которые он внимательно слушал, но отвечал односложно, либо не отвечал никак. Мне показалось, что эта черта у них с Рыжим семейная. Держаться на расстоянии вытянутой руки и кормить собеседника лишь обрывками, ошметками информации. Если информационный голод слишком сильный, то и этого хватит. Будто, из объедков, можно понять, каким было на вкус основное блюдо.
В отличие от Рыжего, цвета его олимпийки красные, белые и темно-синий. На спине огромные буквы СССР и рукав прожжен, но бережно зашит нитками в цвет.
В отличие от Рыжего, он всегда стоит на одном месте, на котором стоял я и наблюдает. Он не пытается пройтись по всем, поговорить или танцевать. Ему не интересно происходящие в толпе. Он видел это сотни раз. Играя по правилам, он не злит дачу, не выводит людей из транса и просто ждет.
Я тоже жду. Со второй бутылкой пива, которая давно нагрелась от удащающе затхлого воздуха и жара чужих тел.
Когда я рассказал Леве, что Рыжий их ждал, он совсем никак не отреагировал. Продолжал смотреть будто в никуда и лишь изредка моргал.
Мне хотелось спросить об остальных, кто еще может вернутся и зачем дача сама так старается, но быстро понял, что и этот вопрос останется без ответа. Будто прошлое ворошить прошлое больнее, чем существовать между явью и былью.
— Призраки чувствуют боль? — я решаюсь на очередной вопрос в никуда.
— Свою да, — тихо отвечает Лева, а потом протягивает руку, задирая рукав. — Ущипни.
Я послушно щипаю его за руку, сначала не сильно, а потом сильнее. Он недовольно одергивает руку, опуская рукав и потирая предплечье.
— Определенно.
Вспоминаю Мишу, когда видел его последний раз и изодранные в кровь лицо. Мне становится не по себе, что защищая меня, ему пришлось испытать реальную боль, а не мнимую.
— Да и призрак, это наверно, немного не то понятие. — Он вдыхает, поворачиваясь в мою сторону и упираясь плечом в стену. — Те, кого ты видел днем, включая Мишу, были не призраками. Призрак это неосязаемое что-то. Я вполне себе осязаем, но в отличии от них, в своем уме и при своих воспоминаниях. Они же... лишь те, кого она сожрала и теперь мучает.
По его словам, дача любой труп из своих недр вытащить может, нарядить как захочет, сценарий дать и заставить плясать под свою дудку, как сейчас это происходит на импровизированном танцполе. Пока мы сидим под опорой дрожащих стен и вибраций, что чувствуются от пола, кто-то в муках прощается с жизнью. Чем болезненей и мучительней, тем слаще.
— То, что ты видел днем, не для твоих глаз было. Это моя пытка...
Я от Левы взгляд отрываю, оборачиваясь назад, на пустую лестницу. Потом снова на него, наблюдая за тем, как он отворачивается и следит за тем, что для моего взгляда скрыто. Он видит будто чуть больше и умалчивает о многом специально, а не со зла или по собственной прихоти.
Просто так надо, но как многие говорить любят, что просто так, ничего не бывает.
В этой же совсем незнакомой и вполне себе ещё живой толпе, иногда мелькают и те, кто мертв. Те, кто с утра в доме, под видом родных и близких, пытались обустроить порядок. За них взгляд цепляется, потому что пока другие танцуют, они лавируют среди тел или смотрят сквозь толпу. Будто живые и настоящие.
Мне самому казаться начинает, что каждого из них я знаю. И девушку, с длинными темными волосами, и мелькающих мимо парней.
— Рыжий был бы в ярости. — отзываюсь я, наблюдая за происходящим. — А что чувствуешь ты?
— Вину.
Для меня вина и муки совести, чувства схожие. Но если совесть, любит драть когтями спину и обсасывать до костей пятки, то вина предпочитает ковырять изнутри, обламывая собственные ногти, о костяной каркас грудной клетки. Оба чувства въедливые, оба мешают спать. Очень часто, любят приходить за ручку, будто пара влюбленных и заваливаться на тебя всем весом.
Удовольствие от такого тройничка, могут получать только самые отбитые.
Лева на отбитого не был похож. Он скорее прибит. Потому и такой отстраненный. Молчать рядом с ним, чуть проще, чем с Рыжим.
Когда моргает свет, я открываю свою бутылку пива. Пью сам с собой за упокой не чокаясь, хотя понимаю прекрасно, что покой, в мир иной здесь ушедшим, может только сниться.
Кого-то одного, ей всегда хватало. Когда за полчаса, счетчик перебоя с электричеством перевалил за три, напрягся даже Лева.
Четыре.
Пять.
Я поднялся на ноги, когда показалось, что музыка стала громче. Лева попытался что-то сказать, но я его не расслышал. Впервые, она заглушала тех, кто общался между собой. Впервые, это казалось неправильным, даже для того, кто видит больше и знает о ней почти все.
Доски под ногами танцующих за скрипели, будто заурчала ее довольная, сытая до отвала утроба. Я ощущал себя в центре ее желудка, а тяжелый влажный воздух, оседал в легких кислотой. Она будто отрыгнула запах крови, протухшей воды и ила.
Утренние призраки прошлого, смотрела на нас неотрывно. Они улыбались скалясь черными от грязи зубами. В руках девушки, был белый удлинитель, с сетевым фильтром и я сразу понял, что мрак с тишиной, не принесут за собой ничего хорошего, пока в доме закрыты двери.
Хватая Леву за рукав, я попытался утянуть его на верх, спрятаться, как делал всегда, забиться в угол и просто ждать, когда кто-то спасет или Дача наиграется. Он же не боялся не своих призраков прошлого, не толпы, которая еще была жива.
В отличии от Рыжего, Лева не прыгал в пространстве, не исчезал и не заканчивал за меня мысли. Лишь однажды подтвердил догадку. К мертвецам он идет своим шагом, пока те, продолжают хищно скалится в мою сторону. Свет гаснет и меня с лестницы, тут же за ногу стягивают. По полу тащат. Я вижу лишь темноту, пока над головой не нависают десятки глаз. С открытых ртов что-то капает прям на лицо и я зажмуриваюсь в брезгливом отвращении. Думаю о том, что разорвут, но вместо этого, чувствую, как на грудь наступают со всего размаха. Мне кажется, что я слышу, как трещат собственные ребра и открываю глаза, когда снова слышу музыку. Танцующим все равно, что у них на полу, под ногами человек. Им даже лучше, если они затопчут меня заживо.
Подняться на ноги, оказывается тяжело, потому что каждый норовит сбить с ног, наступить и оставить лежать на мокром, грязном полу. Вынырнуть наружу, тяжелее, чем зайти. Их будто в сотню раз больше, чем в действительности и круг разорвать получается только тогда, когда Лева вытаскивает меня за руку.
Я перед ним отдышаться пытаюсь на коленях, как перед святым апостолом. Сделать вдох, сделать выдох, спокойный и размеренный, чтобы остатки кислорода в комнате, не раздирали глотку, но каждая попытка отзывается болью.
Мне не хочется больше оставаться тут до рассвета. Этот безобразный макабр не для меня.
На втором этаже в ванне, я смываю с лица смесь тины, грязи и слюней. Голову засовываю под ледяную воду и дышу свободней, потому что кислорода здесь больше.
Лева рядом появляется совсем не внезапно. У него уставшие, тяжелые шаги, от стучит трижды, останавливаясь у открытой нараспашку в ванну двери.
— Ты как? — он спрашивает, а я не отвечаю словами. Показываю большой палец вверх и беспросветно вру. — Могу спросить?
Я выключаю воду, оставаясь в согнутом положении над раковиной, чтобы ледяная вода не стекала за шиворот. Киваю разрешая задавать любые вопросы.
— Когда переехал, как быстро Рыжий вышел с тобой на связь?
— Через неделю. — отвечаю не думая, а потом добавляю, — плюс минус.
— Тогда понятно. Я говорил, что ты её бесишь, помнишь?
— Да. Днем.
— Мое предположение в том, что она не считает тебя за хозяина. Ты для нее гость. Как и вся толпа внизу.
Я голову поворачиваю в сторону Левы, распрямляя затекшую спину.
— Поэтому, она так сильно хочет тебя сожрать. — он добавляет это таким спокойным и будничным тоном, будто эта ситуация само собой разумеющиеся. — Понимаешь... дача не трогает своих хозяев. Она выполняет договоренности. Ты, если совсем примитивно объяснять, заключаешь сделку с дьяволом. И здесь действует не мой договор и уж точно не твой.
— Чей?
— Скоро узнаем.
Его "скоро узнаем" — прозвучало как насмешка. Она неприятная, колкая, вонзается в кожу тупой булавкой до самых костей. Она скребет по ним тупым концом, вычерчивая горькую правду в духе — марк, как же ты тупой.
Не тупой, просто слепой. Как котенок брошенной кошкой, ору из своей коробки и бесцельно тыкаюсь мордой в картонные углы, едва держась на слабых лапах. Все еще надеюсь, что кто-то заметит, поможет или мама кошка вернется. Животные в отличии от людей, своих не бросают.
Время до рассвета я провожу на лестнице второго этажа, пока Лева упрямо играет свою роль на первом. Я изолируюсь от дачи своей музыкой, своими наушниками и не реагирую на её недовольные скрипы, вибрации и хлопки дверьми. Когда она становится навязчивее, я закрываю глаза. Ее для меня нет. Она исчерпала свой лимит. На сегодня хватит.
«И когда лопнут зеркала фальшивых голограмм
Нам будет все равно поскольку нас то тут уже не будет»
Прозреваю, когда наваливаются сверху обнимая за плечи и притягивая к себе силой. Рыжий не знает понятия социальной дистанции и личного пространства. Все новые понятия он вертел со звонким свистом, поскольку буквально являлся человеком давно ушедшей и не самой приятной эпохи истории.
Я наушники вытаскиваю и нападаю первый.
— Ты соврал. — эта претензия летит прямо в его широкую улыбку. Были бы слова кулаками, возможно, я выбил бы ему зуб, если бы хватило сил.
— Люди иногда врут и иногда переоценивают свои силы. — даже на защиту не похоже, лишь на констатацию неприятных фактов, от которых никуда не спрятаться.
— Почему сразу не сказал, что я тут никто? Чтобы посмотреть, как она мной играть будет и на что еще способна, после затяжной диеты? — Рыжий на мои вопросы хмурится, будто пытаясь шевелить своим призрачным мозгом оплетенный паутиной.
— Нет.
— Просто нет? Больше ничего не добавишь?
Рыжий руку убирает, дает мне право сесть ровно или встать, но я сижу, так же привалившись к нему боком.
— Скажи честно, тебе просто скучно тут одному было, да? Поэтому молчал?
— Да. — Он вздыхает, будто на него теперь давлю не только я, но и правда, которую хотелось спрятать. — Не знаю, какой ерунды тебе Дача наговорила, но знать, кто здесь гость, а кто хозяин не в моей власти...
— Лева. — Говорю я поперек его слова. — Лева сказал, что у дачи с кем-то договор. Это не он, не я...
Смотрю на Рыжего, чтобы тот уже сознался и не тянул кота за яйца. Просто знать, что все мертвые вернутся и так верно ждать, глупо. Должен быть повод.
— Я что ли? — Он пальцем на себя указывает. Я киваю. — Смешно. Очень смешно. Это тебе он сказал?
— Это казалось чем-то очевидным.
Такая очевидность, в организме Рыжего не переваривалась. У него естественное отвращение к подобным мыслям и он срывается с места так же резко, как появился. Его ноги несут его по лестнице вниз, а мои не хотят больше никуда идти. Я даже сидеть не хочу, а потому откидываюсь назад раскидывая себя по полу.
Неприятно наверно остаться виноватым во всех бедах, даже после смерти.