пять / 5.
Дача скрипит по другому. Она живет и дышит, будто весна вот-вот доползет до наших краев, сотрет с неба всю серость и распустит первые цветы на деревьях. Ей нравятся клубки лишней энергии упакованные в человеческие скафандры, которые сползаются из разных углов комнаты и создают иллюзию прежней жизни.
Каждый раз, когда она в восторге — я в упадке. Мы будто противоположные элементы, которые не притягиваются, а испытывают отвращение к положительным эмоциям друг друга. Я не знаю этого наверняка, просто чувствую себя еще более паршиво, чем до того момента, когда голова коснулась подушки. Ощущаю каждый свой синяк, каждую ноющую мышцу в теле и головную боль, из-за которой не хочется открывать глаза.
Либо вчерашний замес не прошел бесследно, либо мы действительно не переносим друг друга на дух.
Оба варианта могут быть верны.
Оба мне не нравятся.
Но как водится здесь — ты не выбираешь свою судьбу. Я почему-то начинаю думать о том, что и не так уж плохо, быть ей съеденным. Ты в трансе, почти в анабиозе и вряд ли что-то чувствуешь, перед тем, как уйти в никуда. Гораздо неприятнее, когда она тебя силой тащить, чтобы вскрыть заживо...
Все же Лева прав был. Я бешу ее чем-то так сильно, что гуманизм в мою сторону не работает. Никак на меня музыка не влияет, никак я не поддаюсь ритму и не переступаю проклятый круг. Инстинкт самосохранения работает идеально. Они не знают, что умрут. Я знаю, что умереть может любой.
Как приятно не быть исключением из правил.
— Темы у тебя, конечно, для утренних размышлений – параша полная.
Рыжий себе не изменяет. Он появляется из ниоткуда и падает поперек кровати. Мой позвоночник хрустит под его тяжестью, а дышать становится сложнее. Он ведет себя так, будто в детском лагере и я из тех ребят, что отказываются вставать по команде вожатого.
— Я в детском лагере никогда не был. — Заверяет Рыжий. Уважение к личным границам все еще ноль из десяти.
— Когда ты перестанешь мои мысли читать?
— Ты громко думаешь, малой. С первого этажа слышно.
В дверь стучат трижды, я не успеваю ничего ответить, потому что мне воздуха не хватает. Попытка поднять вместе с собой Рыжего, чтобы скинуть его со спины, заканчивается провалом, потому что беря вторую подушку, он устраивается поудобней.
— Миша, ты его раздавишь. — Голос Кирилла все такой же мягкий и вкрадчивый. Я на секунду забыл, что их теперь трое.
— Малой, тебе тяжело?
— Да.
— Видишь, ему не тяжело.
С усилием у меня получается приподняться на локти, а после вылезти из под туши Рыжего, практически сваливаясь на пол. Иначе никак.
Кирилл в отличии от Миши, учтиво мнется на пороге открытой двери. Уважение к личным границам десять из десяти. Пусть эта оценка пойдет плюсом к его карме.
— Как спалось? — спрашивает Кирилл, протягивая мне руку, чтобы я не сидел на полу.
С его помощью я поднимаюсь на ноги, понимаю, что на правую наступать чуть больнее. Мышцы ноют, заставляя вспомнить, как меня тащили под пресс, чтобы сделать отбивную.
— Нормально. — Отвечаю честно. Заснул, проснулся. Все. Никаких кошмаров, никаких мук совести.
— Кир, у него матрас... как ты говорил?
— Ортопедический. — Напоминаю я.
— Во! Точно. Ты должен попробовать.
Рыжий ладонью стучит по месту, рядом с собой. Кирилл косится на него как на непослушного ребенка, и смотря на меня, показывает пальцем в сторону кровати.
— Валяй. В ваше время таких не было.
Я разрешаю, потому что видеть их радость, от таких с виду обычных вещей прикольно. Рыжий был в восторге от большого холодильника и электрического чайника, который не нужно ждать целую вечность (в их время они тоже были, но тогда это было скорее предметом роскоши), а еще намертво влипал в ленту коротких видео. За свой телефон мне пришлось с ним драться. Его любимая категория – всякие авто-приколы. У меня до сих пор криво работают рекомендации.
Кирилл на кровать сначала садится аккуратно, а потом ложится, как Ленин в мавзолее, складывая руки на груди. Я понимаю, что ему нравится по довольной улыбке.
— Кайф, скажи.
— Обалдеть просто...
Наследие СССР остается кайфовать на кровати, пока я ухожу в ванну чистить зубы. Зеркало в комнате здоровается со мной отражением моей измученной рожи, а зубная паста выжигает ментоловой свежестью все прикусы на щеках. Как бы ничего нового, но... но каждый раз как в первый морщусь, стараясь ледяной водой выполоскать рот. Каждый раз думаю, что в следующий раз буду теплой водой умываться, и забываю об этом нахрен.
Забываю так же, как и о своем отражении, каким бы кривым оно не было. Все не так плохо, как мне пытается внушить стекляшка, выкрашенная под раствором серебра. Я себя жалеть не буду. Рано ещё нос вешать, распускать сопли и плакать о том, что я к маме хочу. Не хочу. Она на том свете, коли я туда попаду, будет ждать меня не с объятиями, а с мухобойкой, которую еще дед в свое время делал из сухой палки и куска шины.
Ремень? Розги? Мухобойка. Вот современное решение паршивого воспитания.
— Рыжий, — Я в спальню возвращаюсь, тормозя в дверях. — Тебя в детстве били?
Кирилл на мой вопрос смеется, а Миша переворачивается на живот и начинает ногами махать туда сюда, будто он на пляже под палящим солнцем загорает.
— О да, — Он отвечает с улыбкой. — Ну, я мягко говоря, наверное, по другому и не понимал. У моей мамы был шикарный кожаный ремешок к какому-то платью. Тонкий такой, но с красивой бляшкой.
— Жесть как он больно лупил. — Кирилл морщится.
— Да. Мы когда толпой заваливались, то все под раздачу попадали.
— Потому что все мы ей как родные.
— Ну либо она просто без разбора махала, я не знаю.
— Да нет, — Лева мимо проходящий, тормозит ненадолго. Я к нему поворачиваюсь. Сегодня он ходит намного тише, будто крадется. — Просто у Миши тупая привычка была прятаться за всеми подряд. Метила она всегда только по нему.
Я усмехаюсь, представляя эту сцену. Очень карикатурно, в духе старых советских комедий.
— Я просто любимый сын, — тихо говорит Рыжий, но смех Кирилла выдает его с потрохами.
Лева лишь улыбается и спускается вниз, снова оставляя нас в троем.
Я про себя отмечаю снова, что кроме Рыжего, никто пространство не искажает. Что Кирилл, что Лева на своих двух передвигаются...
— Я просто особенный, — самодовольно заявляет Миша.
Кирилл на его слова глаза закатывает и языком цокает.
— Аккуратно, ваше величество. Вы своей короной потолки царапаете. — Говорю я, а Рыжий, совсем стыда не испытывая, делает вид, что поправляет воображаемую корону.
— Мы тоже об этом думали, — Тихо отзывается Кир. — Этот, очевидно черт неугомонный, может перемещаться куда захочет и когда захочет. Лева чувствует и слышит Дачу.
— А ты?
— А я... Не знаю. Вроде как могу влиять на эмоции. Вынуждаю людей себя слышать и слушаться.
— Как тот фокус на кухне утром, где ты уговорил его, — Я на Мишу указываю — Дом убирать?
— Ага. Я на нем еще пару трюков попробовал. Работает.
Рыжий жаловаться начинает, что делать что-то против своей воли, вызывает неоднозначные ощущения. Вроде и он руками управлял, а вроде кто-то другой за него думал и делал. И что это не забавно и даже жутко. Для меня, по настоящему жутко, было впервые увидеть его на чердаке, а после ночью, когда я проснулся от противного ощущения, что кто-то смотрит. Ему скучно было, представляете? А я чуть не обосрался. Забавно было бы отдать богу душу в этот момент.
Еще забавней могла бы прозвучать причина смерти — испугался и остановилось сердце.
Он еще на кровать тогда так скромно сел, сказал, что ему скучно, хочется поговорить с кем-то и постоянно спрашивал, почему я убегаю?
Миша хихикать начинает.
— Ну а че ты убегал тогда?
— Да хрен его знает. Надо было тебе врезать.
— Вы о чем? — непонимающе уточняет Кир.
— О нашем первом знакомстве, которое я вспомнил. Он ещё мысли читает, кстати.
— Как некультурно! — Укоряет Кирилл. В этот раз глаза закатывает Рыжий.
Я на край кровати сажусь, недалеко от Кирилла, потому что нога ноет и спину тянуть начинает. Минусы сидячего образа жизни, который ни одна сверхъестественная хрень в моем теле не исправить. Интересно, призраком я буду таким же? Типа, кто-то телепортироваться умеет, кто-кто на настроение влияет, а буду кряхтеть недовольно и коленями щелкать. Умер в двадцать семь, но как будто в семьдесят два.
Миша показательно хрустит шеей. У меня от этого звука мурашки по спине. Кирилл тоже кривится и ладонью ему в лицо упираясь, отталкивает со словами — "Мерзость какая". Это действие вынуждает Рыжего перекатиться на бок.
— Кстати. У тебя тоже есть супер сила! — С улыбкой до ушей начинает Миша и тут же Кир просит его не продолжать. Слушает ли он его? Нет конечно. — Ты рекордсмен по нахождению приключений на задницу.
У меня смешок вырывается. Немного обидно даже, но я согласен. Согласен полностью, даже без малейших оговорок.
— Да, тут воистину нужна супер сила, чтобы так ей не нравиться... — Я осекаюсь, не зная как правильнее будет назвать Дачу. Она вроде и существо живое, но при этом совершенно эфемерное и находящиеся за гранью привычного понимания о жизни. Она как злой джинн, не то исполняет желания, не то заставляет в это верить, чтобы другие не смели мешать и кормили.
Зачем ей столько есть? Откуда в ней этот голод?
Возможно, я бы знал ответы, будь у меня договор или хоть часть той силы, которая есть у Левы. Моя же способность, просто раздражать ее и развлекать, когда она начинает охоту. Всем же психам интереснее, когда от них отбиваются, кричат и убегают. Слабых, беспомощных и не боящихся смерти, кошмарить скучно. Они только рады будут, а радость здесь запрещена.
Я понимаю, что единственный человек, который может ответить на все вопросы правдиво, это Лева. Только он молчит упрямо, не желая делиться своими знаниями.
Это не даст мне покоя. Поднимаясь с кровати, я спускаюсь на первый этаж. Его нет на кухне, нет в гостиной и нет в пустых комнатах за лестницей. Он на втором выходе из гостиной, на небольшой террасе курит смотря за невысокий забор в даль.
Я босиком, в футболке и шортах сажусь рядом у лестницы. Он даже головы в мою сторону не поворачивает, будто заранее знает, зачем пришел. Всем своим видом говорит, что вопросы задавать бесполезно, но я все равно спрашиваю.
— Зачем ей это? — Почти шепчу, надеясь, что уши в стенах ничего не узнают. — Зачем ей помогать, а потом убивать вас? Зачем ей люди? Почему не съест меня как других? Откуда голод?
Лева дым выдыхает себе под ноги, опуская голову вниз.
— У меня нет ответа на твои вопросы. — Он отвечает совершенно спокойно, тихо и вкрадчиво. Отвечает как человек, которого не волнует происходящие. Как человек, у которого наглухо отсутствует эмпатия.
— Это ложь. Никто не знает её лучше тебя. — Меня будто заражает его безразличностью и спокойствием.
— Возможно. Но не только я здесь вру или не договариваю. — За весь наш короткий разговор, он впервые поворачивается в мою сторону. — Верно? Считай, что ты уже умер... Что вся твоя жизнь до, привела тебя сюда. Это твое чистилище. Твой замкнутый круг, но с мизерной надеждой на забвение.
Он окурок выкидывает куда-то к забору, поднимается на ноги, оставляя меня сидеть и думать. Стоит за моей спиной, будто не решаясь уйти, до того как обернуться собираюсь, Лева говорит:
— Взгляд от темноты не отводи.
Его слова мне кажутся странными. Когда он дверь за собой закрывает, вместе с ним уходит спокойствие и безразличность. Внутри меня начинает работу мясокомбинат. На смену заступает тревожность, которая любит быть главным ударником производства. Она запускает тахикардию, активирует тремор конечностей и под пресс отправляет первую заготовку моей грудной клетки.
Трещит. На выброс.
Надо чтобы кости были крепче стали, чтобы хромом блестели.
В цеху рядом, все внутренности по порядку идут в мясорубку. И дурно теперь не то от режима сна, не то от собственных воспоминаний о не радостном прошлом. Американские горки своей прошлой жизни я не вывозил. Меня рвало своим нутром под ноги прохожим, но никто не обращал на это внимание. Никому не было дела, до еще одного такого несчастного и уставшего. И так паршиво, тут еще я.
Шкаф набитый скелетами может открыть любой человек. Любому они вывалятся под ноги, и тогда судорожно придется объяснять что это и где ты это взял. Варианты истории могут повторяться, если отображают правду, но если хочется остаться друзьями, то всегда приходится сочинять сказки. Моих накопилось на увесистый сборник, а вот из людей, так никого и не осталось.
Из-за дрожи в теле, сводит ребра и ноющие мышцы напрягаются до боли. Я решаю, что мерзнуть на улице среди темноты, не самое лучшее дело и пора возвращаться в дом.
Протягиваю руку к дверной ручке и замираю. Слышу, как за спиной что-то скребет по деревянному забору. Оборачиваюсь, щурюсь, чтобы разглядеть хоть что-то, но вместо ясной картины вижу лишь размытые темные очертания. Луна из-за облаков тускло освещает кривую линию покосившегося частокола, который резал горизонт темноты на пополам и верхушки кустов, да редких деревьев.
Понимаю, что на улице полная тишина. Гробовая. Даже ветра нет. Она вакуумная, будто в открытом космосе, где все мертво. Только тихий писк в собственных ушах.
Я снова отворачиваюсь, чтобы за ручку дверную схватиться. Вместо повторного скрежета, будто от когтей, я слышу как забор скрепит и что-то гулкое за спиной приземляется. Когда поворачиваюсь, то на верхушке забора, вместо кривой линии, вижу силуэт. Сказал бы животного, но снова щурясь, понимаю, что человека. Он на четвереньках сидит и в бликах от луны, отблескивает сырой кожей. У него голова на шесть часов вывернута, но скалить зубы в мою сторону ему это не мешает. Он сидит неподвижно, пока я не отворачиваясь дергаю ручку, которая поворачивается, но дверь не открывает. Прижимаясь к ней спиной, я ладонью по двери стучу несколько раз. Вижу по отражению на крохотной террасе, как свет в гостиной зажигается, но не слышу оттуда ни звука. Даже силуэт вижу, боковым зрением. Чувствую как дверь за спиной шатается, но как и я, ее открыть не могут. Заперто с двух сторон.
Внутри сердце колотится, как и всякий раз, когда Дача спускает своих питомцев с цепи. Я не рад ни этому вывернутому черту, ни тому, что с ним один на один остался. Когда я моргаю, он забором скрепит, похрустывает, будто готов прыгнуть ближе, но времени не хватает.
Если об этом было тупое предупреждение Левы, то можно было сказать, что лучше уйти отсюда за ним. Что лучше вообще не выходить на улицу, когда темнеет.
Хитрая флегматичная сука.
Я вдох делаю поглубже, стараясь успокоится и от запертой двери отхожу. Двигаюсь вперед, а потом вдоль стены дома. По грязи и жухлой траве, что оставила после себя зима. Изломанное отродье лишь башкой своей вертит и провожает меня взглядом. Если она двери заперла, то идти к главному входу бесполезно.
Про себя повторяю постоянно — "Рыжий, открой окно. Открой окно". Но то ли связь не ловит, то ли теперь я думаю слишком тихо. Здесь из громких звуков, только мое сбитое дыхание, шаги и тварь, что не выпускает меня из поля своего зрения.
Я не чемпион по гляделкам, но пару серий сериала "Доктор кто", меня научили, что даже неправильно моргнув можно умереть. А действительно ли так страшно умирать?
Остановившись, я выдыхаю. В догонялки я бросил играть ещё с пятого класса. Дальше среди ставок было только бухло, сигареты и обнаженка. Потом началась неожиданно взрослая игра на выбывание. Жизнь среди моих сверстников по голове гладила лишь богом избранных. У них либо крестик на шее и службы в храмах по воскресеньям, либо золотые ложки в жопе. У богатых свои причуды, но сказать, что в игре под названием "жизнь" они держались лучше — значит соврать. Мы все потихоньку вылетали. Кто-то с крыши, кто-то из окна, а кто-то домой не вернулся, потому что кого-то не того в переулке встретил. О ком-то до сих пор ничего не известно. Кто-то успокоится не может и сам свою смерть ищет, а другие говорят, мол они теперь герои.
К твари на заборе я подхожу сам. Я вижу ее, а она меня, но под взаимными взглядами, только у меня есть возможность двигаться. Руку к ней протянув, ощущаю, насколько она ледяная, мокрая и грязная. Будто утопленник, кости которого предварительно вывернули во все стороны. Эта сволочь даже не моргает, но улыбается мне бешено и совершенно не здорово. Люди так не умеют.
Он будто ласковый кот, только не мурчит, а клокочет застрявшей в легких водой. Она у него изо рта стекает по лицу, цепляя ноздри и заливаясь в глаза. Я бы сказал, что это попытка общения. Только слов из него не вытянуть. Лишь бульканье, перевод с которого ещё никто не придумал. Я чувствую, как на улице поднимается ветер и вдалеке лают соседские собаки. Слышу как открывается дверь и как истошно начинает орать тварь с забора. Ее визг переходит на ультразвук и вынуждает отвернутся, заткнуть уши, чтобы хоть как-то спрятаться от пронзительного вопля. Открыть глаза меня вынуждают, когда хватают за лицо ладонями. Видя перед собой Рыжего, я совершенно не могу разобрать того, что он говорит. Будто за шестью стенками, под толщей воды, его голос такой тихий, что смысл слов не доходит до мозга. По губам я читать не умею. Для меня на улице снова тихо, для меня и в доме тихо, только писк в ушах. Оглушен, но не контужен. Первое что я делаю, когда меня заводят в дом, со всего размаху даю Леве по роже. Жалею об этом тут же, потому что боль от костяшек и пальцев доходит аж до локтя. Жалею, только потому что самому больно, а не по тому, что это очередной ненужный конфликт, на который тут же прибегает Кирилл, оттягивая меня в сторону, под крыло Рыжего. Он перед мной встает стеной, переключая фокус внимания с объекта ненависти, на наши руки. Он мой кулак складывает правильно, чтобы пальцы не выбить от собственной дури и молча показывает, как правильно замах сделать. Я бы спросил на чьей он стороне, но и так знаю, что на моей. В подтверждение, Рыжий кивает. Связь восстановлена.