шесть / 6.
Я человек неконфликтный. В моей душе не осталось того сухостоя, который можно распалить одной спичкой и наблюдать, как все вокруг пожирает огонь. Вместо сушняка и собранного урожая, непроходимые болота. В этих топях, я сам прячу людей, страхи и ненависть. Окружающих это не задевает.
Не должно было задевать.
Лева будто умелый манипулятор, свою правду транслирует тем, кто знает его при жизни и после смерти рядом остался. На фоне уверенного, да жизнью потрепанного мужика, я выгляжу как перепуганная овечка. Должен был бежать от стаи волков, а испугался собственного пастуха...
Мне даже разговаривать с ним не хочется. Хочется снова ударить, хочется проверить, может ли ожившее в стенах дома снова умереть и на этот раз упокоиться навсегда.
Рыжий останавливает каждый раз, когда тело инстинктивно подается вперед. Мою ярость не гасит Кирилл, от раздора в доме ему дурно. Он с закрытыми глазами потирает виски, пока я готовлюсь зубами вцепиться в чужую длинную шею.
— Супер. Поговорили. Расходимся. — Рыжий меня за плечи берет, подталкивает в сторону лестницы, а Кирилла оставляет с Левой.
Когда я разворачиваюсь, не согласный вот так просто разойтись, Миша всем видом показывает, что поговорить надо с глазу на глаз. Говорит беззвучно — шагай, и я нехотя слушаюсь.
Мы залезаем аж на чердак, где из свидетелей коробки да пыль с пауками. Рыжий даже крышку люка закрывает и, выдыхая, разворачивается ко мне.
— Он врет. — Сразу же заявляю я, пока Миша не начал оправдывать своего глубоко и совершенно не ясно чем травмированного родственника. Они не родня даже!
— Эй, — одергивает Рыжий и я извиняюсь, виновато замолкая. — Я знаю, что он врет. Я тут мысли всех читать могу, только у него в голове голосов несколько. Фоновая каша из набора букв, а не мысли, понимаешь?
— Нет. Я ни черта не понимаю. Не знаю, как работают ваши способности.
— Когда ты думаешь, я слышу только тебя. Как будто ты вслух произносишь. Тоже самое с Кириллом, но его слышно тише. А с Левой... там кавардак. Там хор, кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то орет от счастья. Его голоса в этой какофонии как будто нет. — Рыжий руками разводит бессильно.
Не хотел бы я такой набор в своей голове. Себя одного любимого хватает до степени хоть стой, хоть падай.
— Если он еще с дачей связан. Это может быть ее голосами? — Я предполагаю, а Рыжий задумывается.
— Я не знаю, а он никогда не ответит.
— Почему? Это больше не его бремя, не его вина. Ничего из того, что здесь происходит, не относится к нему напрямую. Почему он молчит, что с ним не так?
Миша замолкает не зная, как ответить правильно, а я прекрасно понимаю, что никакого правильного или безопасного ответа не существует. Общение с Левой для меня как игра в сапера. Ошибешься одним вопросом или словом, сразу на пузатом экране вылезет куча МДМ. Проблема лишь в том, что Лева не дает никаких подсказок и никак не сигнализирует о наличии поблизости триггера. Мне нужны ответы, подсказки и лазейки. Они мне нужны, чтобы понимать и выживать тут среди давно мертвых.
Рыжий вздыхает, сбивая меня с мысли. Его виноватая рожа заставляет меня заткнуться даже в собственной голове.
— Прости. Мы попробуем его разговорить... Хоть что-нибудь полезное сделаем.
— Вы и не обязаны. — Вот так легко, до меня доходит самая простая истина сложившейся ситуации. Никто из них, не обязан мне помогать, говорить со мной и защищать. Я могу спрашивать, но давать ответы или нет — это их решение.
Решение Левы молчать. С каждым новым днем в его компании оно становится все очевиднее.
— Малой... ты мне не чужой человек уже. Я за тебя головой отвечаю, как старший. Веришь?
— Верю.
Рыжий мизинец протягивает и я улыбаюсь.
— Серьезно? Клятва на мизинцах?
— Чтобы больше не смел во мне сомневаться.
— Ладно. — Я соглашаюсь, но с небольшим условием. — Обещай, что перестанешь недоговаривать.
Выражение лица у Рыжего меняется. Становится чуть более разочарованным, что ли. Он будто в небольшом смятении. Я уже свои слова обратно забрать хочу. К черту всю эту правду, длинные рассказы о прошлом и расставление точек над буквами. Только сказать ничего не успеваю, Миша за мой мизинец цепляется своим.
Один в поле не воин, а самоубийца.
Как иронично, что этот союз сопротивления состоит из висельника и будущего трупа.
— Как легко ты на себе крест ставишь.
— Да. Могильный.
Он меня по голове треплет, как непослушную собаку, которой врезать хочется, потому что любимые тапки сожрала, но новая школа кинологов советуют не проявлять к животному агрессии. Животное этого не поймет, а хозяин лишится еще одних тапок. Ведь если кнут не работает, а запугивать не имеет смысла, потому что ответной любви хочется, то использовать надо пряник. Желательно тульский.
— Откуда у тебя эта дедовская привычка? — Я интересуюсь, поправляя выжженные блондом волосы, которые сыпятся с меня каждый раз, стоит огромной лапе Рыжего их коснуться.
— Потому что ты противный. Я тебя так нейтрализую. — У меня на лице вопрос немой и брови вверх приподняты. — Хорошо, раз тебе интересно, объясню. Ты сыпешься каждый раз, когда тебя врасплох застают. Нарушение, как ты выражаешься — твоих личных границ для меня гарантия твоей настоящей реакции, а не той, которую ты выдаешь подумав.
Я задумываюсь на секунду, но Рыжий добавляет тут же.
— Ну, ты не успеваешь состроить из себя хуй пойми что.
Пока я чужое наблюдение перевариваю, он чердак открывает для меня, потому что в туже секунду отсалютовав, исчезает.
После этого я даже не думаю. В моей голове ни одной мысли, а фокус зрения размывается на открытом люке и слабом свете, который добивает из коридора. Первой моей мыслью становится — как же тут темно, а второй — это совершенно не мешает. Привыкшие к темноте глаза и тусклый свет луны с пыльного окна, освещал все что нужно. Четкие контуры и полная ясность взгляда, это всё равно не моя тема.
Под этим лунным светом, внутри распускается поганое желание забыться. По хорошему бы остановить все процессы, да перезагрузить систему, потому что сброситься до заводских настроек у людей возможности нет. Кроме тех, кто из жизненной мясорубки выходит еле живым, а потом пытается на больничной койке научится сам дышать без аппаратов, глотать и жевать. Вот вам принудительное завершение работы во всей красе.
Подо мной пакеты шуршат с вещами. Я на них, как на троне сижу, такой же король абсолютного ничего. Властитель пыли и собственного уныния. Просто мерзость до чего же я могу быть жалок и как сильно я люблю себя жалеть.
С этим пора завязывать.
Он был не похожим на других, а я влюбилась с первого взгляда. Мне нравился в нем каждый изъян и надлом, который не позволял хохотать до слез и широко улыбаться обнажая зубы. Его вымученная полу улыбка была подобна благословению, на которое я не способна, но он заслуживал.
Для него хотелось целый мир изорвать в клочья, лишь бы заботливые и умелые руки, могли осуществить каждую задуманную идею. Чувствовать его саморазрушительное вдохновение, для меня все равно, что долгожданный поцелуй для смертных. Все равно, что близость, от которой невозможно удержаться.
Мы встретились абсолютно разбитыми, сломанными и осыпающимися проходящим под ноги. В своем сломанном состоянии я не пригодна для жилья, а он не пригоден для жизни. Что могло быть прекрасней?
Мне были милы его веснушки, появляющиеся лишь под палящими лучами солнца, но его изнурительная бледность, когда он сутками не вставал с кровати, казалась мне прекраснее из всего, что удалось поведать. Боль открывала его настоящего. Прекрасного в своем несовершенстве. Худеющего от голода и агонии. Седеющего от пережитого.
Я ненавидела его рыжие волосы. Меня отвращало его желание быть кем-то другим. Быть похожим на кого-то. На кого-то столь счастливого и нелепого, будто глупая ошибка. Я никогда так сильно не злилась, как на тех людей, которых он привел под мою крышу. Их любовь его портила. Из-за них он становился лучше, он менялся и боролся с тем, что должно было его погубить и привести ко мне. Он умолял о жизни, хотя совершенно ее не хотел.
Тогда я сдалась. Мое проклятье казалось шансом, но осталось билетом в один конец. Билетом ко мне, которым я не могла не воспользоваться, ведь забрав то, что он любил сильнее всего, мой Хозяин перестал бы так отчаянно цепляться за свою никчемную жизнь.
И сейчас, смотря на него настоящего и стоящего на моей стороне, я испытывала восторг и радость, на который раньше не была способна.
Когда я вниз спускаюсь, полностью с мыслями собравшись и неспособный более бороться с чувством голода, то натыкаюсь на картину в стиле гротеск. Лева, как обухом по голове прибитый, сидит на диване, а Рыжий с Кириллом с противоположной стороны смотрят на него, не двигаясь, и будто с опаской.
Я на них смотрю, потом на Леву, а потом снова на них.
— Ему плохо, что ли? — Спрашиваю, потому что в таком отстраненном состоянии вижу его впервые за пару дней. Да и их, таких перепуганных тоже.
— Не совсем. — Тихо отвечает Рыжий. — Он скорее не в себе. Метафорично или буквально, мы пока не поняли.
— В него типа демон вселился? — Я уточняю, но Кириллу такое уточнение не нравится. Он морщится, будто я оскорбил чувства всех верующих в его лице.
— Это не смешно.
— Да тут никто и не шутит. Я серьезно спрашиваю. Перекрестить пробовали? Шипит?
Рыжий меня по плечу бьет, когда я ближе к ним подхожу, стараясь держаться максимально подальше от не подающего привычные признаки жизни тела.
— Перегибаешь. — Предупреждает он.
Я извиняюсь, хотя если фильмам верить, то способ рабочий. Отче наш под биточек зачитать и устроить акводистекотеку со святой водой. Того и гляди, да исцелится.
Когда Лева голову в нашу сторону поднимает, мы втроем, синхронно к стене плотнее прижимаемся и выжидаем молча. Гостиная оказывается большой, потому что от стены, я нихрена не вижу то, что лицо Левы выражает. Оно размыто, пусть и не сильно, но это мешает. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, а он в этот момент встает и уходит наверх. Совершенно молча и не обращая внимание на наше несуразное поведение.
— Кроме шуток, что случилось? — Спрашиваю шепотом.
— Если скажу, что он по потолку ползал и проклинал нас, ты поверишь? — Так же шепотом отвечает Рыжий. Теперь я бью его по плечу, давая понять, что ответ меня не устраивает.
— Если честно, то я в любую хрень поверю. В эту тоже.
— Да хватит вам! — Возмущенно, но так же шепотом одергивает нас Кирилл.
Лева возвращается спускаясь с лестницы и мы опять вжимаемся в стены. Я сильно, Миша средне, немного прикрывая меня плечом, а Кирилл вообще не двигается, будто не успев среагировать. Лев руку протягивает и в ней мои очки, которые все это время валялись где-то в спальне.
Рыжий на меня оглядывается, головой кивая мол, давай, бери. Очки я действительно забираю, надеваю их и жмурюсь, потому что глаза режет от того, каким четким может быть мир. Пока я привыкаю к выкрученной на максимум резкости реального мира, Лева все так же стоит напротив. Его лицо ничего не выражает и это жутко. Единственное, что в его лице изменилось, это красное пятно с левой стороны в области скул, куда пришелся мол удар.
— Спасибо.
В ответ на мою благодарность, он рот открывает, чтобы сказать что-то, но закрывает тут же вместе с глазами и морщась. Рыжий шаг в его сторону делая, полностью меня за свою спину прячет, а Кирилл перехватывает. Мы будто к побегу готовимся, хотя я готовился к ужину.
Лева руку поднимает, жестом подождать просит, будто щас отпустит, но морщится еще сильнее. Этот с виду болевой спазм, вызывает у него нервную улыбку.
— Перестань. — Тихо говорит Лева и я не понимаю, к кому он обращается, пока он сам не уточняет через время. — Миш, чем сильнее ты стараешься, тем громче фоновой шум. Хватит.
— Я это не контролирую.
— Контролируешь, хватит всем врать!
Лицо Левы искажается от злости, становясь уродливой маской. Бледная кожа краснеет, выступают вены на лбу и шее. Он челюсть сжимает крепко, но напряженные руки не дают сжаться кулакам. Рыжий в этот момент даже не моргает. Он спокоен и безмятежен, как айсберг в океане, который прекрасно знает, что ему достаточно плыть по течению, чтобы топить корабли. Где этот самоконтроль был, когда они впервые встретились?
— Тебе нужно отдохнуть, Лев. Нам всем. — Рыжий плеча брата касается. — Я сосредоточусь на ком-нибудь другом, хорошо?
Ему в ответ кивают и мы с Киром выдыхаем почти одновременно. Говорят, что иногда, между людьми появляется напряжение, которое можно ощутить стоя рядом. Оно либо как статическое электричество и все вокруг искрится, либо как промышленный пресс, что жмёт больше нормы и гнет металл, а тут мясо и кости.
Вышедшего из себя Леву не сколько получается успокоить, сколько нейтрализовать. Он действительно уходит отдыхать и извиняется, в том числе перед мной. Я в ответ лишь киваю, принимая извинения. Да только легче от этого никому не становится. Нервный семейный ужин сопровождали постоянные попытки вслушаться в любой шорох. Мы ждали подвоха с любого угла и даже бившийся о стекло мотылек, прилетевший на яркий свет, вызывал у нас подозрения.
Я смотрел на мотылька, вспоминая не смешную картинку из интернета, где он в забавной манере интересовался, почему мы кушаем без него, а самые жуткие картинки монстров, которые из этого мотылька могут получится. Может он станет под два метра ростом, продолжиться биться головой в окно и когда разобьет, выловит нас по одному, а после сядет за стол и продолжит спокойно трапезу. Возможно он любит мозги и будет смаковать каждый кусочек, выедая их ложечкой из наших оторванных и вскрытых голов.
— Теперь я понимаю, почему ты так хреново спишь. — Рыжий ложку роняет в тарелку и отстраняется от стола, откидываясь на спинку стула. — Кашу лучше ешь.
— Хорошо пап. Тефтели, кстати, огонь. Кто готовил?
— Кирилл. — Отвечает Миша и начиная за мотыльком наблюдать, добавляет. — Он умеет человечину разделывать. Соседка правда жестковата оказалась.
Теперь ложку в тарелку роняю я.
— Он шутит. — Тут же говорит Кир, видя мою реакцию. — Во-первых, мы не каннибалы. Во-вторых у тебя в холодильнике куча продуктов, которые ты не используешь. Что ты ешь вообще?
— Бутерброды и энергетики. — Отвечает Рыжий. — Иногда лапшу какую-то в тазике. Как ты ее называешь?
— Доширак. Лапша быстрого приготовления.
— Какая гадость. Ты себе желудок посадишь. — Очень родительским тоном резюмирует Кир.
Я улыбаюсь смотря себе в тарелку, вспоминая, как точно так же меня отчитывала мама. Ей жутко не нравился мой распорядок дня и то, что борщу я предпочитаю бутерброд, который ем одновременно с тем, как завязывал шнурки на кроссовках в коридоре. Всегда было ощущение, что она скрестит руки на круди, встанет перед дверью и никуда не выпустит, пока тарелка с первым и вторым не опустеет, только мама всегда забывала, что я не отец. Большого желания впихивать в себя первое, второе и компот — никогда не имелось. Её же нечеловеческое стремление меня накормить и одеть потеплее, всегда раздражало, а потом я начал по этому скучать. Потом хотелось и борща, и фирменных вареников, и даже компота из сухофруктов. Хотелось прийти домой и просто услышать — кушать будешь? Только спрашивать это было больше некому. Суп с лапшой, который я терпеть не мог из-за неимоверного количества укропа, после того, как ее забрали в больницу, я жрал как не в себя и ревел, как последняя тварь. Тогда мне по телефону сказали, что сделали все, что могли. Остальное будет зависеть от нее. Из воспоминаний, что не добавляли мне энтузиазма жить, меня выдергивает Кирилл. Он берет меня за руку и по сравнению с моими руками, его ладонь горячая. Вероятнее всего, моя улыбка слишком быстро стерлась, а пустой взгляд направленный на раскуроченную вилкой тефтелю, вызвал в нем беспокойство. — Ты в порядке? — Его вопрос вызывает у меня небольшой ступор. Потому что можно ответить честно, а можно до бесконечности врать себе и окружающим. — Нет. — Мой выбор пал на правду, которую достаточно тяжело жевать по жизни. — Но наверное, могло быть гораздо хуже. Или будет хуже. Зависит от того, какое будет настроение у Дачи.