Пока не погасла я

Комната в хостеле была крошечной, но чистой. Бежевые стены с облупившейся побелкой, старая кровать с тонким, но чистым одеялом и одним-единственным окном, которое выходило прямо на бухту. Сквозь щель в занавеске проникал утренний свет, обволакивая всё мягким медовым свечением. Было тихо. Почти слишком тихо.

Лин закрыла за собой дверь, медленно опустилась на кровать и провела рукой по выцветшему покрывалу. Матрас скрипнул под её телом, словно приветствуя странницу. Она сидела, не двигаясь, прислушиваясь к собственному дыханию и к звукам снаружи: мерный плеск воды, крики чаек, отдалённый лай собаки. Мир жил. А она... просто пыталась вспомнить, каково это — жить по-настоящему.

Сняв плащ, Лин медленно, с трудом, словно боясь потревожить собственное тело, расстегнула одежду. Перед зеркалом, висящим над старым комодом, она посмотрела на своё отражение — и чуть не отпрянула.

Худая, бледная, с рыжими как пламя волосами, которые теперь выглядели темнее на фоне её прозрачной кожи. Глаза... те самые глаза, которые он называл «ледяными жемчужинами», смотрели на неё устало, в них отражался весь ужас прожитых лет. Её пальцы дрогнули, когда она дотронулась до щеки — как будто проверяя, на месте ли лицо. Ещё цело? Ещё её?

Под пальцами — синяки. Не свежие, но всё ещё тёмные. Они покрывали спину, рёбра, плечи — память о нём. О ночах, полных боли и безмолвного страха. О шепоте в темноте, о его тяжёлом дыхании, об одержимости, в которой он твердил: «Ты — моя. Даже если умрёшь — останешься моей.»

Она села на пол, поджав ноги и обняв живот.

— Ты больше не увидишь его... — прошептала Лин, почти не веря в свои слова. — Мы с тобой теперь одни.

Ребёнок внутри — единственное настоящее, что у неё есть. Не его. Её. Маленькая жизнь, за которую она бежала, спасалась, выживала. Она погладила округлившийся живот ладонью, впервые позволив себе чуть улыбнуться. Не от радости — от хрупкой, отчаянной надежды.

Прошла почти вечность, прежде чем она снова встала, достала из сумки старую хлопковую ночнушку и переоделась. Она не была уверена, сможет ли заснуть. Тело всё ещё было в напряжении, как у зверя, сбежавшего из капкана, но она легла на кровать, завернулась в покрывало и прижалась к стене, как к защите. Спиной к двери. Так было безопаснее.

Сон пришёл не сразу. Он был чёрным, рваным, пропитанным отголосками прошлого. Лин то и дело просыпалась, её сердце бешено стучало, и каждое движение в коридоре за дверью казалось шагами. Его шагами. Она не плакала. Слёз уже не было. Были только воспоминания, страх и глубокая, усталая решимость.

⸻

Утро наступило не сразу. Оно прокралось в комнату, как кот — мягкими лапами солнечного света, щекоча лицо и заставляя открыть глаза.

Лин долго лежала, глядя в потолок. Не было крика, не было звона его шагов, не было холода особняка. Не было Аксфеля.

И это было странно.

Она поднялась, умылась холодной водой из умывальника в углу, провела щёткой по мокрым волосам. Макияж, сделанный наспех, начал осыпаться. Она аккуратно стерла его, промыла лицо снова и посмотрела на своё отражение — обнажённое, ранимое, но наконец настоящее.

— Доброе утро, — прошептала она самой себе. И, впервые за долгие годы, эти слова прозвучали не как издевка, а как попытка жить.

В коридоре пахло корицей, чаем и свежим хлебом. Лин надела плащ, затянула пояс, спрятала волосы под вязаную шапку, и тихо вышла из комнаты. Солнечные лучи уже касались деревянных половиц, где-то внизу скрипели ступени, а в окна заглядывали чаки — с любопытством и свободой в крыльях.

В этот день, в этом городке, в этой старой рыбацкой бухте, Лин сделала свой первый шаг в мир, где её больше не держат цепи.
_____________

Лин стояла перед зеркалом в дешёвом хостеле. Влажный воздух из-под открытого окна смешивался с запахом краски для волос и аммиака. На полу — влажные рыжие пряди, слипшиеся в клубки, словно старая плоть, сброшенная змеёй.

В зеркале смотрела на неё другая.
Тёмные, почти угольно-чёрные волосы, коротко остриженные, как у мальчишки, оставляли открытым затылок и подчёркивали скулы. Глаза — теперь подведённые иначе, без прежнего мягкого сияния, стали холодными. Чёткий контур губ, чуть жёстче нанесённый тон, брови — подчёркнуты по-другому.

Теперь её лицо можно было забыть. Или перепутать с кем-то. Именно этого она и хотела.

"Рыжая сбежала," — шептались старухи на лавках.
"Сумасшедшая, укусила врача, разбила зеркало, убежала прямо в халате."
"Говорят, ей слышится голос мертвеца..."

Она не слушала. Не могла. Ей некогда. Каждая минута — золото, каждая секунда — шанс или петля. Надо исчезнуть полностью. Больше не быть Лин. Даже не быть "её".

⸻

Город жил своей жизнью — рыхлый, уставший, морской.
Вонь солёных сетей, каменные мостовые, вытертые до блеска. Кошки у дверей. Пьяницы у порта. Умытые девчонки с корзинками на голове, голосистые, живые.
Она — как тень среди них, в чужом пальто, с нейтральной походкой.

Она зашла в маленький магазин у пристани.
Там пахло специями и бананами. Девушка за прилавком была вязаная — с мягким лицом и руками, уставшими от банок и мелочи.

— Вам помочь?
— Мне нужна сумка. Такая, чтобы не порвалась. Чтобы можно было идти долго, — тихо. Без дрожи. Решительно.
— У нас есть. — Девушка указала на стенд. — И... вам лучше взять воду. Уходят суда — душно в трюме. И фрукты.
— Спасибо, — кивнула Лин.

Она выбрала плотную сумку — тканевую, но с кожаными вставками, удобную, неприметную. Сложила туда бутылки, сушёные фрукты, плотный хлеб в бумаге, коробку с орехами, сменную рубашку и толстовку. Без брендов. Без цвета. Всё серое, чёрное, нейтральное.

— Куда держите путь? — спросила продавщица мимоходом, пробивая чек.
— На юг, — сказала Лин. — Усталость — хороший навигатор.
— Ну, с Богом, — вздохнула девушка. — Дальше будет проще. Особенно если никто не ищет.

Лин не ответила. Но взгляд её стал ещё твёрже.

⸻

Она вышла. Небо темнело, начинался вечер, воздух медленно остывал от зноя.
У пирса, где покачивались лодки и старые грузовые суда, она нашла агента, который слабо говорил на английском. Билеты продавались на грязной бумаге, чернила ползли.

— Судно. Завтра. Утро. Пять часов, да?
— Да.
— С кормы не выходить. Бумага есть. Деньги?

Она заплатила. Левой рукой. Не той, где когда-то было кольцо. Не той, что его держала.

⸻

Позже, в своей комнате, она сидела на кровати с новой сумкой на коленях.
Старая одежда — выстиранная, но пропитанная прошлым — уже лежала в мусорке за хостелом.
Парикмахерская фольга — там же. Рыжие волосы смылись в раковину.
Все фотографии, украшения, документы, всё, что хоть как-то могло сказать «я — Лин», исчезло.
Осталась тишина. И имя, которое она ещё не выбрала.

Но сердце...
Оно не спало.
Оно чувствовало, как он идёт за ней.

Аксфель.
Как ржавый крюк, как лезвие по позвоночнику. Она чувствовала его приближение. Всегда. Неважно, где была. Он не исчезал. Он — тень, оставшаяся под кожей.

Осталась ночь.
До утра. До корабля. До нового берега.
Лин лежала, не смыкая глаз.
Она дышала как в охоте.
В каждую минуту вкладывала дыхание: «живи. Живи. Живи».
Потому что завтра — будет последний шанс уйти. А если он найдёт её до этого...

...тогда тьма снова закроет глаза.
⸻
Он не спал.

Ночь в лесу, сгустившаяся кромешной тенью, не давала ему ничего, кроме пульса за грудиной и тишины, которую он разрезал шагами. Вокруг — хруст сучьев, хриплый шорох лис, эхо далеких сов. Но всё это — ничто, всего лишь дыхание природы, которую он игнорировал, потому что чувствовал её.

Не слышал. Не видел. Чувствовал.

След.
Не запах, не следы ног. Её присутствие, испуганное, колючее, чужое.

Он шёл, почти не касаясь земли.
Как зверь. Как тень.
И чем ближе становилось утро, тем громче в его висках бился голос: "Она уходит. Она рвётся наружу. Она дышит без тебя."

Он знал.
Это было не просто бегство. Это была попытка стать кем-то другим.
Он знал её достаточно, чтобы понимать: она сотрёт себя подчистую. Выбросит всё, что напоминало о прошлом. Подрежет волосы, сотрёт запах, сменит голос.
Именно поэтому он ещё шёл.
Потому что если он опоздает — не будет уже Лин.
Будет кто-то другой. Пустая оболочка.

⸻

Он нашёл след, где угас костёр.
Тропу, истоптанную мелкими ногами.
Мятая трава. Обрывок платка, почти белого. Почти её.
Его пальцы замерли на нити ткани, как на горле врага.
Он прижал его к лицу. Вдохнул.

Да. Она.

Он поднял глаза — и почувствовал, куда.
К морю.
Потому что там утекают пути. Там исчезают имена.
Там отрываются от цепей.

— Слишком поздно, если не догонишь сегодня.

И он пошёл. Не спеша, но неумолимо.
Плечи, как лезвия, вырезали себе путь.
Он не уставал. Не чувствовал жажды.
Лишь огонь в груди, который звал, требовал, рвался:
"Верни. Найди. Забери. Прости."

Но он не хотел прощать.
Он хотел увидеть. Чтобы она знала — что не сбежит.
Чтобы её новое лицо дрогнуло при встрече с ним.
Чтобы имя, которое она пытается забыть, снова прозвучало, как выстрел.

— Лин...

Он сказал это вслух впервые за много дней.
Как заклятие. Как якорь. Как приказ.

Деревья отозвались эхом.
Листья дрогнули.
Воздух замер.

Аксфель поднял ворот плаща и пошёл дальше — теперь вниз, к заливу.
Он знал: где-то там, среди чужих лиц и рыбацких сетей, она прячется.
Он дышал глубже. Чувствовал сильнее.
Он почти слышал, как сжимается её сердце на расстоянии.

"Ты не уйдёшь."
_________

Утро в рыбацкой бухте начиналось не с солнца, а с ветра.

Он приносил с собой крики чаек, солёную влагу, которую чувствовали в каждой складке одежды, в каждом выдохе. Лин сидела на узкой скамейке у пристани, перекинув через плечо новую чёрную сумку, в которую она сложила всё, что осталось от неё настоящей: паспорта, деньги, еду, несколько смен белья, карту побережья и старую зажигалку, не работающую уже лет десять.

Она трогала короткие чёрные волосы — непривычно лёгкие, щекочущие шею.
Только вчера в душной ванной хостела, под треск ножниц и неуверенность, что делает ли она это ради свободы, или просто, чтобы стереть себя, — она смотрела в зеркало, как исчезает рыжая грива.
Как будто резала себе крылья.

Но страх был сильнее сантиментов.
Если он придёт... если узнает... если догонит...
— тогда всё. Тогда конец. Не смерть — хуже: снова прежняя клетка.

Она переоделась в простую рубашку цвета морской пены, в светлые льняные брюки. Без макияжа. Без запаха духов. Без всего, что хоть как-то напоминало Лин.
Она купила в лавке у бухты пару фруктов, упаковку сухарей, флягу воды, крепкую ветровку — и всё сложила в сумку. Продавщица, женщина лет пятидесяти, с лицом обветренным и грубым, посмотрела на неё внимательно.

— Туристка? — спросила.

Лин кивнула.
Её голос теперь звучал ниже, сдержанней. Она училась прятаться в голосе.

— На юг плывёте?

— Да.
— В одиночку?

Лин замялась. Затем кивнула снова.

Продавщица на секунду нахмурилась.
— Говорят, тут в горах недавно рыжая бегала. Полураздетая. Кричала. Как бешеная. Люди боятся. Думают, может психбольная. Вы не слышали?

Лин сжала ручку сумки.
— Нет. — едва выдавила. — Я... из Лондона приехала.

Женщина фыркнула, пожал плечами.
— Будьте осторожны. Не все тут добрые.

Когда она ушла, Лин стояла ещё минуту.
Сердце било, как у пойманной птицы.

Говорят... уже говорят.

Она подошла к краю пристани. Утро всё ещё было серым, но на горизонте светлело.
Судно должно было прибыть в 6:30.
Пассажиры начали собираться. Двое мужчин с чемоданами, девушка с велосипедной сумкой, семья с ребёнком. Все чужие. Все — не она.

Лин села у края причала, обхватила колени руками.
И в этот момент впервые за 7 лет позволила себе почувствовать.

Свободу.
Холодную, незнакомую, пугающую.

И одиночество.
Тонкое, как леска. Но прочное, как цепь.

⸻

В это же утро Аксфель вошёл в бухту.

Не торопясь.
Он знал: она ещё здесь. У него было время.

На нём — длинный плащ, слегка влажный от росы. Спина прямая. Шаг уверенный.
Люди расступались сами собой.
Он ничего не спрашивал — он чувствовал.

Морской воздух был густым. Его ноздри подрагивали.
Она здесь. Её запах. След. Присутствие. Страх.

Он подошёл к рыбацкой лавке.
Та самая женщина. Та самая прилавка. Те же фрукты.

— Не видели девушку? Коротко стрижена. Чёрные волосы. Одна.

Она глянула, насторожилась.
— Может. Кто спрашивает?

Он достал фотографию. Старую. Рыжие волосы. Улыбка. Свет в глазах.
Лин — до всего.
— Она. Только цвет волос сменился. Я её брат. У неё психическое расстройство. Опасно, если одна.

Женщина долго смотрела. Потом отдала фото.
— На пристани. Скоро судно на юг. Может, успеете.

Аксфель не поблагодарил. Просто пошёл.

И теперь: он видит силуэт на пристани.
Спина. Сумка. Черные волосы, сдвинутые ветром.

Он останавливается в десятках метров.
Смотрит.
И говорит — негромко, но достаточно:

— Лин.
_________

Лин обернулась на голос — и всё похолодело внутри.

Так бывает в снах, когда за спиной вдруг встаёт нечто из прошлого, что ты прятала за семью замками памяти.
Голос. Одно только это. Ни имя, ни лицо — а голос.
Он звенел, как тонкая сталь. Узнаваемо. Неумолимо.

На секунду у неё будто отнялись ноги.
Тело хотело бежать — но застыло. А мозг уже крутился, судорожно.
Как? Как так быстро? Я же стерла следы. Я была невидимой!

Она не видела его, но ощущала — как будто его присутствие легло на воздух, как гарь.
Тепло ладоней стало липким, мысли — вязкими.
Остался один инстинкт: спасайся.

И этот инстинкт подтолкнул.
Она сорвалась с места.

Толкнула в сторону мужчину с рюкзаком, шагнула через швартовы, на трап — и в этот момент услышала быстрые шаги сзади.
Он тоже бросился.

— ЛИН! — теперь уже громко, по-настоящему. — Остановись!

Но она не остановилась.

Пальцы почти соскользнули с поручня, ветер рванул капюшон.
Судно — ещё не тронулось. Моторы только начали жужжать. Но команда уже переговаривалась, цепь доступа была переброшена.

— Эй! Куда?! — крикнул матрос.
— У меня билет! — прокричала она в ответ, не оборачиваясь. — Я уже на борту!

Прыгнула через поручень, приземлилась на деревянную палубу — и только тогда осмелилась взглянуть назад.

Он стоял у самого края причала.
На долю секунды — их взгляды встретились.

Он был не в ярости.
Не в боли.
Он был в чём-то хуже — в неизбежности.
Как будто он знал, что всё равно её найдёт. Позже. На следующем берегу. В следующем городе. Через неделю. Через год. Но найдёт.

А она — знала, что если не уйдёт сейчас, уже никогда не уйдёт.

Моторы взревели.
Судно медленно двинулось вперёд.
Бухта — отдалилась.
Он — стал всё меньше. Меньше.
И наконец исчез.

⸻

Лин опустилась на деревянную лавку на корме, прижавшись лбом к холодному металлу ограждения.
Губы тряслись. Не от ветра. От того, что она успела.

И всё же внутри было ощущение, что теперь она будет не жить — а бежать. Всегда.
Не ради спасения. А ради сохранения той части себя, которую он не смог забрать.

Судно уносило её вперёд. В другие берега. В другую страну.
Но имя Аксфель всё ещё отдавало горечью на языке.
Не как имя — а как ядовитый привкус прошлого, который не стереть даже морской солью.

_____

Он стоял у края причала, не двигаясь.
Холодный ветер с моря трепал полы его длинного пальто, волосы слипались от влажности, солёный запах бухты казался особенно мерзким — тухлая рыба, водоросли и человеческая бедность.

Эта деревня вызывала у него отвращение.
Он ненавидел такие места.
Сырые дома с облупленными ставнями, кривые улочки, вечно пьяные мужчины с лицами, похожими на растрескавшиеся тыквы. Ни гордости, ни прошлого. Только тлен.

И именно тут она спряталась от него.

— Проклятье, — прошипел он, щелкнув зажигалкой, но не закурив. Просто смотрел на пламя, как на каплю надежды, которую можно сжать в кулаке.

В этот момент зазвонил телефон.

Он ответил сразу — сухо, сдержанно, без слов.

— ...Она была беременна, — раздался голос на том конце, и сердце резко сжалось.
— Повтори, — холодно, почти не узнавая себя, проговорил он.
— Беременна. Мы нашли документы, записи. Срок примерно два месяца. Всё сходится.

Тишина.

А потом — как будто что-то хрустнуло внутри него.

Он ударил кулаком по деревянной стойке, так что та треснула.
Глаза метались.
Не от шока — от ярости.

Беременна. От меня.
И она ушла.
Убежала, как вор. Как тень.
С этим... с этим!

Он не чувствовал лица. Только дрожь в руках.
Он даже не мог понять, что сильнее в нём сейчас: гнев, предательство или ненависть к самому себе.

— Снарядите судно. Сегодня. Немедленно. Пусть будут готовы до заката. Возьмите трекеров, людей, полное снабжение. Всё, что есть.

— Принято. Куда?

— Куда бы она ни поплыла. Узнайте маршрут судна. Я её достану. И ребёнка... если...

Он замолчал.

Если он ещё есть.

Если она не избавилась...

Он стиснул зубы.
Тонкая струйка крови потекла по костяшкам — он до боли вжал ногти в ладони.

— И ещё, — его голос стал ровным, ледяным. — Когда мы отплывём...
— Да?
— Сжечь деревню. Полностью. Никого не щадить. Никого. Даже детей. Особенно тех, кто видел меня сегодня.

— Подтвердить приказ?

— Подтверждаю.
Голос был безэмоциональным. Пустым. Так говорят только люди, чьё сердце давно умерло.

Он убрал телефон в карман и посмотрел на горизонт.
Там, далеко, белел силуэт судна.

Она думала, что успела.
Но он уже чувствовал, как канаты натягиваются. Как сеть сжимается.

Ты не понимаешь, девочка...
Ты унесла слишком многое.
Теперь — я верну всё. Даже если для этого придётся стереть мир до пепла.