Онейрон.

Монолитный колодец, полный сырых, опустевших квартир, не внушал ей абсолютно никакого доверия.

Окна служили ему глазами. Множество черных квадратных провалов — десятки, сотни ослепших глаз, - смотрели на нее сверху вниз, пока, промерзшая до костей, она рысцой бежала через пятачок двора.

Эта смесь бетона и зелени окружала ее всюду. Сорняки, пробивающийся через усыпанный побелкой асфальт, мох, потерянным ребенком прижимающийся ко всем стенам, с каждым годом все выше и выше.

«Я тоже в какой-то степени мох» - думала Мо, переступая через ошметки дома на пути к подвалу, - «Тоже потерянный ребенок. Жалкий такой. Никчемный. Только вот прильнуть мне, кажется, не к кому.»

В пустом колодце на пару секунд раздается грохот. Металлическая лестница, похожая на пожарную, уводит ее на несколько метров вниз. Дверь открывается бесшумно, захлопывается с яростным скрежетом.

- Тьфу, поганка, - она на лету оттирает от себя приплясывающего от нетерпения Сони, и, сбросив промокшие кроссовки, направляется босиком в кухню, - Уйди. Не до тебя сейчас.

- Бижу приходила. Просила сказать.

Мальчик, едва полупустым пакетам стоит опуститься на балку, сует в них растрепанную голову и восхищенно выдыхает.

Она ставит чайник, выдает на повороте хлесткий подзатыльник — чтобы неповадно было, - и идет к подоконнику. Лежащий в своей колыбели младенец при виде нее радостно кряхтит и тянет пятнистые руки.

- Он кричал. - проинформировал Сони, - И Бижу его тряпкой треснула, поломоечной.

Мо резким движением выгребает ребенка из коробки, матерясь, как тысяча отмотавших срок сапожников. Она злится. Пеленки мокрые, об этом говорит и желтое дно коробки, и ее собственные руки, и женщина негодует еще больше. Винсент хватает ее за край кофты и глупо, безмятежно улыбается.

- Лучше бы ссанину этой тряпкой убрала и себе в глотку затолкала. Бестолочь.

Закипевший чайник опасно расшатывается на надломанной конфорке, так и норовя добить ее окончательно. Мо с застывшей на лице остервенелостью застирывает пеленки, пока Сони, взобравшись на остатки кухонного гарнитура, тарахтит без умолку. Винсент у него под боком вторит то ли ему, то ли чайнику, а неугомонный осенний ветер дергает за ручку одну-единственную форточку под потолком.

Достают до нее только Черч и Маэстро, так что в подвале практически всегда душно, как в закрытом гробу на служении.

-...высокий такой, лысый.

Мо чувствует, как резко немеют руки и судорожной болью пережимает грудь. Она оборачивается к Сони. Он болтает ногами, сидя на отсыревшей тумбе, и в полутьме его ореховые глаза вдруг кажутся ей двумя золотистыми отблесками еще не погашенных человечеством свеч.

- Кто приходил?

- Дядя, говорю же. Высокий и лысый. Хмурился, вот так, - показывает, сдвинув брови, - шастал здесь, смотрел по шкафам, и потом они ушли. Мне нельзя было говорить, но, - он приложил палец к губам, - я тебя люблю, Мо. Поэтому чуточку сказать все же можно, правда ведь?

- Он тебя трогал? Хоть пальцем тронул тебя?

- Не трогал, только кричал на меня. Бижу сказала, чтобы я проваливал, но ты мне велела Винсента не оставлять, и я в углу сидел, тихонько-тихонько.

Резким движением Мо заправила оставшийся край пеленки и медленно, собираясь с мыслями, выдохнула. Сони замер у нее над плечом неподвижной статуей. Подвал замер вместе с ним в ожидании предстоящей бури.

- Сейчас же марш в спальню, - дрожащим голосом велела она, - одеваться. Очень быстро. Понятно тебе? Я пока собираю вещи.

- Мы гулять идем? Но ведь на улице уже...

- Живо, ты, кретина остаток. Умничать потом будешь.

Прижав к себе сопящий сверток, Мо уверенным движением локтя спихнула сына с тумбы на пол, и, развернув, подтолкнула в сторону коридора. Золотистые огоньки обиженно покосились на нее через плечо и растворились в темноте.

Спустя минуту в спальне что-то зашуршало.

«Собирается,» - устало подумала она, но сердце все-таки сжалось, - «А дверь? Вдруг я дверь не закрыла? Вдруг не слышала, как кто-то вошел?»

- Что, мам? - высунувшись из-за двери серванта, Сони озадаченно посмотрел на застывшую в проеме Мо.

- Не мамкай, мелочь. Я слежу за тем, чтобы ты оделся, как подобает

человеку, а не обезьянке из дешевого цирка. Носок твой где? Надень нормально.

«Если и вонзят нож, то сначала мне в спину, а потом уже пусть попробуют.» - она расставила ноги пошире, наподобие моряка в момент сильной качки, - «Пусть попробуют.»

И ей вдруг показалось, что она занимает собою весь проход из коридора в спальню. Не хуже чугунной двери на входе в подвал.

Наоборот, в сотню...нет. В тысячу раз крепче.

Ночь вгрызалась в город оголодавшим псом, нашедшим на обочине гнилую кость. На улицах, лишенных фонарей, не было видно ничего дальше собственного носа, проселочная дорога была неровной, мелкий моросящий дождь раздражал, закатываясь за шиворот — поминутно чертыхаясь, Мо вела Сони по направлению к пятому блокпосту, придерживая его ровно на шаг впереди себя. Укутанный во все свои одежки, мальчик переваливался с ноги на ногу подобно маленькому пингвину, периодически спотыкаясь о мелкие камушки и сердито пиная прочь невидимую в темноте гальку.

Спустя какое-то время они миновали старые склады. Обошли их кривым полукругом, осмотрительно прижимаясь к возведенной вокруг сетке, и, медленно вгрызаясь носками ботинок в жирную землю, побрели в гору.

Все дальше и дальше, продираясь сквозь заросли и кустарник. Даже когда скользкий грунт вперемешку с почвой сменился на шаткие твердые выступы, а они впоследствии на неравномерную каменную насыпь, Мо не позволяла Сони сбавлять шаг, зная, что если остановиться сейчас — конечной цели не видать, возможно, до самого утра, если вообще удастся до нее дожить.

По прошествии часа они споткнулись о поездные пути. Ржавые, выкорчеванные кое-где с корнем из груд мокрых камней, они покоились под темно-зеленым древесным куполом мрачной лесной глуши, дожидаясь, пока до них доберутся загребущие руки властей.

Но до них добрались лишь трое.

По ведущим вглубь леса рельсам они шли еще без малого сорок минут, закапываясь все плотнее и плотнее в болотисто-зеленые смрадные дебри. Со всех сторон пахло сыростью и землей. Пару раз, будто подстегивая их все замедляющийся шаг, вдалеке взвизгивали звери — то ли волки, то ли шакалы, то ли заблудшие, одичавшие среди Мертвых Поездов собаки.

- Бегом, - скомандовала Мо, подталкивая Сони к первому же скособоченному вагону, - И чтобы ни звука, понял?

С рюкзаком по проржавевшей лестнице взбираться было тяжело. Винсент, переданный на время подъема Сони, послушно спал в своей плетеной корзине, укрытый сверху огрызком ватного одеяла, а сам мальчик, отойдя от края, с беспокойством наблюдал за потугами Мо забраться туда, куда он сам взлетел с проворностью летучей мыши.

Старенький, примерзший к рельсам состав выравнивал свое положение примерно к третьему с хвоста вагону, а четвертый уже выглядел совсем презентабельно. По-прежнему подталкивая сына в спину, Мо не успокоилась, пока не добралась до шестого — пятое купе, родное и полузабытое, с сохранившейся и плотно захлопывавшейся на заедающий механизм дверью.

- Шевелись, иначе в проходе спать будешь, - она щелкнула ручкой, запуская Сони внутрь, - твоя койка багажная, на самом верху. Залезай, сейчас я передам подушки.

- А Винс?

- Со мной, на второй полке. Залезай, кому сказано.

Он кивает и лезет. Ловко, как будто жил вот в таком отсыревшем поездном купе всю свою жизнь. Мо, привстав на нижнюю полку, устраивает Винсента на второй: вытаскивает из корзины и укладывает одеяльный комок поближе к багажному отделению, в самый дальний угол. Закидывает туда же рюкзак. Подняв нижнюю полку с противоположной стороны, долго стоит и таращится на купейный ящик пустым, неосознанным взглядом.

Там — старая куртка, зеленая с серым, подаренная матерью на шестнадцатую ее зиму. Там - завернутые в плотную ткань тетрадь и несколько ручек, и жестяная кружка, и гребень с дешевой гравировкой. Фотографии, измятые и штук пять, в рваном целлофановом пакете. Там вся ее беглая душа. Вот она, в прохудившемся купе, доставай и рассматривай, сколько угодно будет, только вот поезд уже никуда не тронется.

Ни этот, ни ее собственный.