В овечьей шкуре.

Когда я вернулась домой, то застала отца, спящего на диване в гостиной. Он неряшливо распластался по дивану, закинув обутые ноги на подлокотник. Возле дивана лежала разлитая бутылка. Я подошла ближе и уловила запах гадкого спиртного напитка. Отец совсем поменялся на лице. Раньше я не придавала этому значение, но сейчас я могла разглядеть его. Густая небрежная щетина, серые мешки под глазами, бледно-красное опухшее лицо. Он превратился из всегда правильного и честного человека в жалкую пародию на самого себя. Моё сердце сжалось в груди от этого. Он так мирно спал, что не верилось, как такой человек может за одну минуту менять маски своей человечности.

Я зашла в кухню и присела за стол. В голове было столько мыслей, что мне казалось, они никогда не смогут там ужиться и придет день, когда мне надо будет их вытеснять и заполнять чем-то совсем другим. Будут ли это правильные решения или безразличное принятие чего-то как данное?! Они меня пугали. Я смотрела на отца, но мои глаза будто видели меня. Какой я буду в будущем или какая я есть сейчас. Он видел сон, наверное, хороший сон, а я вижу только гниющий сосуд, что тянет меня за собой. И мне было страшно. Страшно от того, что я уже не боялась гнева Божьего. Я не боялась гнева отца и предрассудков общества. Я боялась лишь осознать, что скоро придет и мой час. Такой же как у моей сестры. Я выйду на улицу, заверну за угол. А там будет он. Немой как рыба, холодный как лёд и безжалостен как смерть. Но я знала. Он там будет.

Прошло ещё несколько минут прежде, чем я перестала всматриваться в одну и ту же точку. Я посмотрела за окно и увидела грядку, которую обещала маме вскопать. Как наивно тогда звучало моё обещание, но сейчас я чувствовала себя обязанной сделать хоть что-то, что раньше меня связывало с моими близкими людьми. Я вышла во двор и взяла лопату. Земля мне поддалась не сразу, но через несколько минут я почувствовала, как лопата глухо ударяется о что-то твердое под землей. Там я обнаружила небольшую металлическую шкатулку. Я достала её оттуда и встряхнула, избавляясь от оставшейся земли. Уже у себя в комнате я открыла её. Меня очень удивила находка. Я не думала, что смогу что-то найти. Я тогда не верила в её слова, и только после её смерти я поняла, что всё, что она говорила, всё, что чувствовала, было реально, настоящим, а не пеленой горя и отчаянья. Внутри лежал прозрачный пакет с деньгами, некоторые фамильные драгоценности в виде колец и золотых цепочек, а также белый лист бумаги, на котором было что-то написано. Я не решалась прочесть его. Меня всё ещё сбивал столку пакетик с деньгами, припрятанный мамой. Всё было аккуратно сложено и упаковано. Мне было тяжело держать в руках то, что почти совсем недавно было в руках у женщины, которую я люблю больше всего, и которая ушла из моей жизни не попрощавшись. Я открыла письмо и пробежалась глазами по нему. Глаза тут же покраснели и из них потекли слезы. Читая это, я слышала в голове её голос, такой бархатный и нежный.

«Моя самая милая, самая добрая и нежная девочка! Это письмо я пишу тебе, так как не могла бы сказать что-либо вслух. Прошло уже так много дней, а моя боль всё не утихла. Каждый день я молю Бога, чтобы твоя жизнь сложилась иначе. Не так как у Лизы. Не так как у меня. Как бы я хотела увидеть ещё раз твою прекрасную улыбку, посмотреть в светлые глаза. Я бы всё отдала лишь бы ещё раз насладиться твоим смехом. И мне очень жаль, что я это пишу, а не говорю тебе лично. Я хочу, чтобы ты меня простила. Хочу остаться в твоей памяти той доброй и любящей матерью, которую ты заслуживаешь. Когда я уйду, ты очень быстро повзрослеешь. За это тоже меня прости. В коробке находится то, что может тебе пригодиться.

Меня, наверное, уже нет рядом. Но я хочу, чтобы ты знала: я любила вас больше всего на свете, и буду продолжать любить. Если твоя боль поутихнет, я прошу лишь об одном – простить меня.»

Наступил вечер. Но всё ещё было тихо. Отец перекачивал с дивана в спальню и продолжил там дремать. Я пошла убрала за ним в гостиной. Всё тело ломило, а голова ужасно болела. Я присела за стол. Прикрыв губы руками, я наблюла в окно за фонарем, что освещал улицу. Стоит там один и светит. Маленькие мошки клубятся возле лампы в надежде согреться. Они верят, что это их солнце. Их не видно мне, но я знаю, они там есть. Сколько всего видели разные места, сколько всего они слышали. Каждый кирпич, каждая улица пропитаны невероятной историей. И сидя за этим столом, я понимала, что моя история всё ещё пишется. И я верю, что теперь не всё предрешено мне судьбой.

Наутро я быстро собралась в школу и поехала туда ещё до того, как проснулся мой отец. У школы я подловила Наташу и попросила написать её почерком мне письмо от родителя о том, что сегодня меня не будет в школе. Она всё сделала, как надо. После этого я отнесла к классному руководителю. Женщина пожелала мне скорейшего выздоровления и отпустила. Наташа мне ещё предлагала помощь, но мне не хотелось ввязывать и её. Она хороший человек, просто она боится оголить свои чувства перед остальными. И зная это, мне не хотелось делать её жизнь ещё более невыносимой.

Через тридцать минут я была уже возле автовокзала. Некоторые ларьки были заброшены и сожжены, а тот жалкий остаток зарабатывал только на проезжих мимо машинах. В основном здесь ничего не работало, так как автовокзал давно закрыли. Я прошлась вдоль парковки, на которой стояло всего пару машин, и увидела перед собой большой сбор всякого мусора, который притащили сюда местные бездомные. Возле всего этого хлама стояла большая коробка, что прогнила из-за влаги. Из неё выглядывал неопрятный мужчина средних лет. У него была очень длинная грязная борода. Руки, что были в порванных перчатках, держали бутылку, обвернутую в бумагу. Он смотрел по сторонам и что-то рассказывал сам себе. Я медленно и осторожно подошла поближе, но оставалась всё ещё на дальней дистанции. Он меня заметил, но не подал виду и продолжил дальше беседовать самим собой.

- Извините, Вы мне не поможете? - спокойно спросила я его.

Он как-то странно смерил меня взглядом, потом посмотрел по сторонам и сказал:

- Чего надо? - его голос был хриплым и громким.

И уже сейчас я могла разглядеть его желто-черные зубы, которых оставалось совсем мало.

- Я ищу человека... - осторожно начала я, - в общем, несколько месяцев назад здесь нашли девушку. И я хотела бы знать, может, Вы могли кого-то видеть, кто приходил сюда и расспрашивал о ней, например.

- Да, кое-кого я видел, кто расспрашивал о ней, - помахал головой бездомный, после чего отпил из бутылки.

Моё сердце неистово заколотилось. Я хотела встряхнуть себя и завалить его вопросами, но вместо этого я лишь прошептала:

- И кто же это?

Как вдруг бездомный залился животным смехом.

- Кто, кто?! Ты! - вскрикнул он на всю стоянку.

Я вздрогнула от неожиданности. Он продолжал смеяться, пока не поперхнулся выпитым. Я осталась стоять в сторонке, дожидаясь пока он откашляется. Он привстал на одно колено, после чего сделав пару неловких движений, сумел подняться во весь рост.

- Шла бы ты отсюда... Здесь не место таким девочкам... - недовольно пробурчал он, уходя в сторону закрытого ларька.

- Я прошу Вас... - отозвалась я громче прежнего, - та девушка моя сестра.

Он остановился. С минуту погодя, он обернулся ко мне. Его взгляд был как помутневший туман. Он не выглядел заинтересованным в разговоре со мной, но полную апатичность всё же не проявил.

- Чё за девушка? - уже более трезвым голосом спросил он.

Я не была уверена, что стоит показывать ему фотографию Лизы, поэтому решила просто на словах решить вопрос.

- Несколько месяцев назад её здесь нашли. В том месте, - я показала на мусорные баки, что находились в конце парковки, - нашли её тело. Мне надо знать, может, кто-то о ней расспрашивал здесь кого-то.

- Не знаю ни о какой девушке, - отозвался небрежно мужчина. - Знаешь ли, я не вахтер, чтобы следить здесь за всем.

Я хотела ещё что-то сказать, но тут же умолкла. Мне было понятно, что он всего лишь пьяница с улицы. Жаль видеть такое зрелище. И это зрелище мне сразу напоминало об отце. Я развернулась, чтобы уйти, но тут же меня мужчина окликнул:

- Я сказал, что я не знаю ни о какой девушке, но я не говорил, что кто-то другой может не знать, - парировал он, неторопливо попивая из бутылки. - Был один мужик. Хорошо одет, помню, стоял там, где ты показала. Он долго там стоял, ну и я подумал, чего такой фраер забыл в таких местах. Подошел к нему, думал, может даст хоть на пачку сигарет. Но этот сукин сын, - грозно помотал он указательным пальцем, - и того не желал давать. Так ещё меня и отродьем назвал.

Мужчина обижено хмыкнул себе под нос и прошел дальше к ларьку. Я последовала за ним.

- А что дальше было? Как он выглядел? - я начала торопливо задавать ему вопросы, не слыша собственного голоса.

- Дальше, дальше... - хмыкнул он, садясь на бордюр перед киоском, - дальше он пошел туда. - Бездомный мужчина показал мне одну из дорог на перекрестке, что вела в поля. Там не было видно ни одного жилого места, только одни голые поля.

- Зачем он туда пошел? - задумчиво прошептала я.

- Этот тип о котором я рассказывал строит здесь себе дом. Он вдоль этой дороги. Может, он что знает. - Слова бездомного стали сплетаться, и его взгляд уже витал где-то в облаках, но он всё продолжал, - выглядел он обычно, не малой парень, а взрослый мужик. Просто слишком охеревший взрослый мужик. Он меня выгнал оттуда, когда я хотел там переночевать. - Обиженно закончил тот прежде, чем начать икать.

Я вытащила из рюкзака двести гривен и положила их ему на колени. Он в смятении посмотрел сперва на них, а потом на меня. Его недоумение длилось недолго, он тут же запрятал их в карман курточки.

- С Вами, леди, приятно иметь дело, - улыбнулся он мне фальшивой улыбкой.

Я лишь молча кивнула в знак благодарности и пошла к перекрестку. Мой автобус должен был приехать только через двадцать минут, а оставаться здесь мне было страшно. Пусть этот человек мне помог, и я ему отплатила за это. Но теперь он знает, что у меня есть деньги, и я не могу быть уверена в его безразличии к желанию заполучить больше денег. Я хотела подождать автобус возле рабочих ларьков и больше не привлекать к себе внимания, но желание использовать новую информацию побуждало во мне двигаться дальше, отбрасывать все сомнения и страхи. И я решилась всё-таки идти по той дороге, что показал мне бездомный. Когда я уходила, он пристально наблюдал за мной, но, когда я прошла достаточно метров, он уже исчез из моего поля зрения. Автовокзал всё казался меньшим, а широкие поля уже практически занимали всё пространство. Пройдя ещё несколько километров, я заметила в дали какое-то кирпичное построение. Оно было небольшим и, как маленькая белена, вырисовывалось на горизонте. Я очень устала, но всё равно шла. Сильный порыв холодного ветра обдувал меня со всех сторон. Со свистом он проносился высоко по полям, и холодными волнами омывал мое покрасневшее лицо. Я прикрылась воротником пальто, но затем и руки начали мерзнуть. Я чувствовала, что я должна идти дальше. Моя сестра лежит в земле, туда же и пошла моя мать. У меня ничего не осталось. Отца я не узнаю, будто бы самые мерзкие и ничтожные желания Дьявола воплотились в реальность в моём доме. И чем дольше я шла, тем больше я верила, что этот Дьявол ходит рядом со мной. Он не призрак, не нарисованная картинка. Он дышит, он смотрит, он выслеживает, и он знает, что я иду за ним. И кто бы это ни был, мне оставалось только идти по следам, что открывали передо мной иную правду.

Дойдя до недостроенного домика, я неспешно осмотрела его снаружи. Белое кирпичное здание было заброшенным. На нём не было каких-либо уличных рисунков или оставленных бутылок: ни одного доказательства, что здесь бывали люди. Только четыре стены, крыша из бетонных плит и пустые квадраты, в которых должны были быть окна. Я переступила через порог арки и услышала, как внутри свистит ветер. Он проникал внутрь и нагонял дрожь на моё тело. Я ступила на деревянную поверхность и услышала, как палка под моими ногами затрещала. Я аккуратно убрала ногу и осталась стоять на пороге. Разглядев, что под деревянными палками бетон, я уже более уверенно топнула и вошла внутрь постройки. Местами пол был залит цементом, но где-то проскакивали части пола, покрытого только старыми деревянными обрезками. Я медленно ступала по полу. Он скрипел и немного прогибался. Я пошла под стенкой, где была более грубая поверхность. Я подошла к одному из окон и увидела на полях черных, как ночь, воронов. Они копались в земле и громко каркали. Я смотрела на них, и мне казалось, что они смотрят своими темными глазами в ответ на меня. Я двинулась дальше под стенкой, как вдруг услышала громкий хруст. Я едва успела посмотреть себе под ноги, как уже почувствовала боль в лодыжке. Моя нога начала проваливаться под деревянный прогнивший пол. Я инстинктивно вскрикнула, расправляя руки, пытаясь зацепиться за край окна. Но этого было уже недостаточно. Моя правая нога полностью ушла вниз, а затем и я, как опавший листок, полетела следом. Обломки деревянного покрытия стойко цеплялись за мою верхнюю одежду. Я пыталась хоть за что-то уцепиться руками, но любое движение доставляло мне боль. Буквально закрыв глаза на секунду, я почувствовала легкость в жестах, а затем на смену пришла неистовая боль в спине и в затылке. И только открыв глаза, я поняла, что смотрю на края дыры, в которую я провалилась. Дневной свет проникал через окна в дом, а оттуда лился на меня. Перед глазами всё поплыло и боль в затылке усилилась. Я попыталась проморгать помутневший взгляд и подняться. И от этого ещё сильнее меня закружило. Внизу было темно и сыро. Мир пошел ходуном. Я сильно прищурилась, чтобы остановить свой взгляд на одном месте, как тут же почувствовала отвратный вкус метала у себя во рту. Покачиваясь в стороны, моя рука всё же добралась до моего лица. Я не спеша провела ладонью по губам. Почувствовав тепло на губах, я закашлялась. Сильная боль в грудной клетке заставила меня распахнуть глаза и сосредоточиться на тягучей и колкой боли внутри моего тела. Я вдохнула воздух с самым большим усилием в своей жизни. Боль стянула мои легкие и я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Машинально я обняла себя за ребра и попыталась лечь на правый бок, чтобы хоть немного стало легче. Перевернувшись, я затаила дыхание и закрыла глаза. Понемногу я начала восстанавливать прежний ритм. Боль ещё изводила меня, но сейчас мне было страшно и представить, что я могла так и остаться здесь лежать. Мне думалось, что боль не уйдет, а помощи я не дождусь. Я постепенно начала осматриваться. Мне удалось привстать на локоть, но он тут же заболел, и я легла обратно. Мои глаза уже привыкли к полумраку, и я прошлась взглядом по месту, в котором я очутилась. Это был выкопанный маленький подвал. Никаких стен, только черная коробка из сырой земли. Я снова попыталась сесть, и в этот раз мне удалось. С этого положения я уже могла увидеть и не большую щель, что была прокопана в земли под бетонным фундаментом дома. Я ещё раз прошлась глазами по землистых стенах, чтобы найти хоть что-то за что можно было бы зацепиться и выбраться отсюда. Но кроме разрыхленных выпуклостей и клочка белой тряпки, торчавшей из земли в стене, я ничего не находила. Я подлезла к не большой бреши и немного захватила руками землю. Она была сырой и холодной. Я потащила на себя её, и она комом посыпалась на мои ноги. Через несколько минут в этом окопе было уже светлее. Я посмотрела на свои руки: они были все черные от грязи, под ногтями жирным слоем скопилась земля. Я начала струшивать рукава пальто, как вдруг заметила у себя под ногами, в кучке земли, маленькую розовую заколку. Я взяла её в руки и обтрясла, затем поднесла под свет. На ней была изображена девушка с зеленым бантиком в короткой юбке. Я замедленно осела обратно на землю. В моих руках была вещь сильно похожая на ту, которую нашли возле железной дороги при поисках Камаевой. Заколка была поцарапанной, и краска уже облазила. Но держа её в руках, мне будто иголки в спину кто-то вставлял. Ноги заныли словно от тяжести; от самых плеч до кончиков пальцев, мне казалось, я держу непосильную ношу. Я обернулась назад и увидела уже чётче белую ткань, что частично пожелтела и выпирала из-под земли. Я потянулась к ней рукой. Я не чувствовала, как прикасаюсь к ней, но я видела, как дрожит моя рука. Я потянула её на себя. Она не поддалась. Я сжала её в своей ладони и так же сильно сжала челюсть, напрягаясь, чтобы достать её. Но она и в этот раз оставалась на месте, лишь на малый миллиметр высовываясь. Я почувствовала на губах соленные слезы. Я не хотела в это верить, но я уже знала, что это. Я взяла двумя руками и резко дернула на себя. Из-под земли словно вырвался клочок белой рубашки, а следом за ним выперлись пожелтевшие кости, на которых ещё виднелись гниющие остатки плоти и высохшие сосуды.

- О, Боже... прошу тебя, - заныла я, отпуская блузку, - только не так, только не так...

Мой голос звонким визгом прошелся по кругу. Я вжалась в стену и мне на голову слегка посыпалась земля. Пальцы въелись в сырую землицу, будто цепляясь за последний шанс выбраться. Поток слёз нельзя было остановить, хоть я и знала, что мне нужно бежать. Я посмотрела на вверх, но было слишком высоко, чтобы выбраться из этой ловушки. Стены из земли чересчур были гладкими. Я в панике огляделась ещё раз и решила вылезть через выкопанную дыру под бетонным полом. Я начала прорывать себе туннель, не оглядываясь на боль, холод, усталость и дикий страх. Выглянув наружу, я увидела вдалеке фигуру. Это было какое-то расплывчатое пятно. Но фигура человека шла довольно уверенно в сторону этого домика. Я залезла обратно и присмотрелась к нему. Фигурой показался мне мужчина, но лица по-прежнему не было видно. Длинное пальто окутывало его тело, как липкая сажа: он весь вжался в своё одеяние. На голове был капюшон, что закрывал пол лица, и он всё также оставался для меня фигурой вдали. Я начала понемногу засыпать землю обратно к бетонной поверхности, чтобы отчасти закрыть проход. Этот мужчина не был похож на того бездомного. Он был совсем мне не знаком. Сердце бешено колотилось, во рту появился вязкий вкус крови – десна всё ещё кровоточили. Я взяла свой ранец и сильно прижала его к себе, сидя в земле. Мои глаза метались от найденного тела до дыры, в которую я провалилась. И вдруг я услышала чей-то сдавленный кашель, что растворялся со свистом ветра прямо у самого дома. Я выглянула сквозь оставшуюся щель и увидела, как фигура с дороги повернула ко входу в дом. Я начала загребать землю обратно вниз, руки, как лопаты, килограммовыми горстями копали мне проход на свободу. Я вытолкнула свой ранец наружу, затем сама оттолкнулась ногой от земли, и зацепившись руками за края фундамента, начала с силой вытягивать себя из этой кроличьей норы. Хватаясь руками за всё, что видят глаза, я ползла по холодной черной земле. Из окон донеся треск деревянного пола. Его шаги были быстрыми и жесткими. Я подскочила с ранцем в руках и побежала вперед по той дороге, которая привела меня в этот дом. Холодный ветер полей резко впился в мои легкие, и я тут же закашлялась, но не остановилась. Я лишь обернулась на мгновение и увидела его. Он стоял на крыльце недостроенного дома и смотрел в мою сторону. Пробежав пару сотен метров, мои ноги ужасно заболели, а в правом боку непрестанно чувствовалось покалывание, словно меня спицей протыкают. Отбросив все мысли о физической боли, я громко разрыдалась. С этими слезами пришел и приступ кашля. Мне пришлось отхаркивать кровь, что собралась у меня во рту. Я остановилась и снова посмотрела назад. Его не было. Он не пошел за мной. А домик уже почти слился с горизонтом поля. Но он знает, что я всё видела. Он знает и придет за мной. Это уже понимала и я.

Пробежав ещё пару метров, мои слезы молча стекали по лицу от боли, что оставалась в моем теле. Я увидела, как от остановки отъезжает мой автобус, и тут же начала ему махать рукой, чтобы остановился. Автобус медленно притормозил и снова открыл заднюю дверь. Я вбежала внутрь. Автобус был пуст. Я села и начала судорожно отряхивать своё пальто. Перед моими глазами снова мелькнул заброшенный автовокзал. А возле одного из киосков сидел тот самый бездомный, беззаботно раскинувшись на бордюре, как на диване. Он смотрел на автобус, в котором я ехала, задумчиво покуривая свою сигарету.

*=*=*

Второй день только начался, но меня уже воротит. Её грязные пальцы рук сомкнулись у неё на ногах, обхватив колени, и прижимали их плотнее к груди. Её ещё недавние новые зимнее ботинки были испачканы грязью и избиты на носках, теплые черные колготы были потёртыми, и местами уже проглядывались небольшие дыры, обнажая её светлую нежную кожу. Пижамные бриджи небрежно скомкались под настойчивыми движениями её рук. Теплый зимний пуховик покрывал только туловище, и её ноги всё ещё мерзли. Руки подрагивали, как и всё её тело. Забившись в угол, притворившись маленьким невинным существом, она продолжала своё существование, как нечто отреченное от быстротечной жизни. Поджав губы, она только всхлипывала. Истерика была вначале. Сейчас остался только немой страх, предвкушая своё неизбежное будущее. Она сидела в углу, сжавшись комочком. Её шею туго сдавливал ошейник, что был присоединён к веревке, чей конец был прикреплен к большому железному замку в бетонном полу. Она просто сидела там и смотрела на меня. Смотрела на то, как я смотрю на неё. Ей казался мой взгляд изучающим. На моей голове была балаклава, и кроме глаз, которых почти не было видно из-за освещения, она могла только догадываться, что у меня в голове. Закинув ногу на ногу, мой взгляд стал более пронзительным. Она сжалась ещё сильнее.

- Пожалуйста... - тихо простонала девушка, - я умоляю Вас, я никому не скажу. Я буду молчать, только, пожалуйста, отпустите меня.

Её слова были перебиты её же слезами. Их видно было даже в этом сумраке. В моей руке был включенный фонарь, который был направлен режущим лучом на девушку. Она поморщилась и прикрыла своё лицо. Ей было холодно, страшно, одиноко. Когда она только проснулась, она кричала, плакала, она поддалась одному из наших животных инстинктов, который проявляется у нас перед более сильным соперником, чем мы сами. Паника брала вверх над её разумом. Первый день дался особо тяжело. Как угомонить человека, жаждущего жить?! Он смотрит на тебя снизу-вверх и пытается мямлить слова о пощаде, даже ни в чём не провинившись ещё. И вот снова взвыв к моей совести, она кинулась вперед, поддаваясь мне, как должное, и завопила:

- Умоляю, Боже, я умоляю Вас.... Я хочу домой, к маме, к папе... - она стояла на своих избитых коленках и молила меня так, как даже в церкви не молятся.

И тогда во мне прошлась волна неизведанных чувств и мыслей: как страх заставляет людей оценить свою жизнь по-другому.

Остатки черной, как смола, туши залили её глаза. Она часто моргала и терла их. Туш жгла её глаза. Слезы давили, а нечто, похожее на ошейник, напоминало на какой тонкой грани она находиться. Фонарь погас, и она тут же закричала жалобно, как будто заскулила собака от боли:

- Не выключайте его, пожалуйста, я прошу, не надо.

Встав с кресла, моим первым направлением был выход из этой комнаты.

- Не уходите, я... прошу Вас, не оставляйте меня здесь... - её голос охрип и не поддавался описанию, с какой тяжкой горечью она обращалась ко мне.

Это заставило меня остановиться и обернуться. Не думаю, что она знала, что именно я чувствую сейчас. Разрываясь между двумя чудовищными чувствами. Во мне словно наполнялся сосуд с белой и черной жидкостью. И напрашивался вопрос: что быстрее наполнит меня?! Едкая желчь или чистейшая слеза совести?! Ногой подтолкнув к ней бутылку с водой, моим глазам предстала тягостная картина. Девушка, ловко подхватив бутылку, начала судорожно пить воду. Еле слышные глотки превратились в звонкую балладу жажды. Она всего второй день здесь, но по её измученному виду казалось, будто прошли уже недели. Ах, как же быстро вянет цветок без воды. Такие как я лишь сорняки среди таких как она. Розовая пушистая пиона, расцветающая в райском саду. Она всех манит своим запахом, своим окрасом, своими утонченными изгибами. И, казалось бы, это не роза, у неё нет шипов. Нельзя пораниться; но хотелось бы нам испить сок из незнакомого бутона, задаваясь вопросом: не ядовит ли он, утолит ли он мою жажду. И даже если бутон будет содержать в себе цианистый калий, мы все равно надопьем, лишь бы вкусить миг страха перед незрячей смертью. Робкая жизнь утомляет, нам надо чувствовать яд в венах, знать, что, испив его, мы прочувствуем настоящий вкус жизни.

*=*=*

Дома меня ждал отец. Ни грязное пальто, ни избитые коленки, ни что не могло его заинтересовать так, как молитва во имя Божьего. Он стоял в гостиной, пошатываясь в разные стороны. Края его рубашки торчали из-под штанов, а те в свою очередь дрябло висели на нём, придерживаясь только за подтяжки. Опухшее красное лицо и расплывчатый взгляд искал за что бы зацепиться. На пороге стояла я.

- Нам надо помолиться... - прохрипел отец, падая на диван, как мешок картошки на землю, - кто не молится... тот горит в аду.

- Пап... мне надо тебе о кое-чём рассказать, - со страхом произнесла я, даже не глядя на него.

Мои глаза высматривали что-то за окном, где был тихий приход вечернего сверкания. Я перевела свой взор обратно на него. Отец держал в руках вскрытое письмо.

- Дрянь...! - грубо выругался тот, отбрасывая письмо на пол, к моим ногам.

Я спокойно проследила за его выходкой, а затем прочитала кому адресовано письмо. Письмо было из центрального суда по запросу моей тетушки. Я сразу поняла, что это по поводу опеки надо мной. Отец подскочил и отталкивая меня назад, поднял с пола письмо и засунул себе в карман.

Я ушла к себе в комнату.Сидя у себя на кровати, я зажимала в руках розовую заколочку и вспоминала тогочеловека, которого я видела возле того дома. Как темная туча, он примчал в тотмиг, когда я была там. Будто он следил за мной, смотрел сквозь небо или землю.Знал, что я иду в его логово. Перекручивая факты в своей голове, мне приходилисамые немыслимые теории. Полиция обыскивала все закоулки, разве они не заметилитот недостроенный дом?! На все мои вопросы мог ответить только один человек.

На следующее утро я увидела впервые за долгое время отца в трезвом состоянии. Он готовил завтрак. Его костюм был хорошо выглажен, он побрился и причесался. Увидев меня, он закис, как стыдливый мальчонка, что напроказничал. Он нежно поздоровался со мной и накрыл нам стол.

- Ты бы хотела что-нибудь сказать? - просил он, протягивая мне руку.

Я взяла его руку и закрыла глаза, затем зачитала утреннюю молитву, желая нам продуктивного дня. Для меня стол показался сырым и холодным, будто я до сих пор сидела в той землистой норе. Я вдыхала запах супа, но чувствовала только зловоние сырого мяса, что раскисал под палящим солнцем. Закрыв глаза, я всё ещё видела червей, которые лезли с опухшего тела. Оно вздувается, а из ушей лезет тягучий желтый жир, превращая тело в кусок серой массы.

- Извини меня за вчерашнее. Ты была чем-то очень напугана, что случилось? - как резкое жужжание, пролетели слова отца сквозь меня, выводя из транса.

Он говорил тихо и спокойно. Было видно, он озадачен вчерашним. Но передо мной сидел всё ещё вчерашний пьяница, который сегодня просто надел маску добросердечия, а когда она ему надоест, он снимет её, закинув в дальний ящик для дальнейшего использования.

Перед моими глазами снова всплыла картина, что терзала меня всю ночь, все мои мысли, мою душу. И всё, что я смогла сказать ему, было:

- Если бы ты узнал, кто сделал такую ужасную вещь с твоей дочерью, то что бы ты сделал? - вдумчиво спросила я, заостряя свой взгляд на дверном проеме гостиной, словно выжидая таинственного гостя.

- Зачем ты об этом спрашиваешь? - сбитый с толку, спросил меня отец.

- Мне просто интересно. Могут ли сосуществовать прощение и месть, - с вдумчивым видом ответила я.

Отец сильнее всмотрелся в моё лицо, поморщив лоб.

- Я много читала про это в Библии, но я бы хотела услышать это от тебя...

- Ты родилась только потому, что мы заслужили это с твоей матерью, - настороженно перебил меня отец, - ты ходишь по этой земле только потому, что мы тебе дали силы ходить по ней, ты сидишь за этим столом только потому, что я оплачиваю еду. Ты то, что ты делаешь. А пока, кроме вызывающего поведения, накликающего беду, ты ничего путного не сделала. Ты не заслуживаешь услышать от меня то, что ты хочешь. Пока я тебя содержу, ты обязана отвечать моим запросам. Запросам добропорядочной леди, и не задаваться такими провокационными вопросами. Не за этим столом, ни где-то ещё.

- Простите, что я Вас огорчила своими глупыми мыслями, - осторожно ответила я, - они всё ещё затуманены утратой матери и сестры.

- Не надо! - громко воскликнул отец. - Время идёт, и наша жизнь продолжается. Тебе остается либо смериться, либо... - отец скоро запнулся, не имея мужества сказать это вслух.

- Либо прервать свою жизнь так же, как моя мать?!

Тарелки со звоном полетели со стола. Еда разбросалась по полу, а осколки заскрипели под ногами моего отца, который так же скоро вскочил в мою сторону. Я вжалась в спинку стула, обеими руками ухватилась за сидушку по сторонам и подняла свой взгляд на него. Он стоял надо мной и свирепые глаза испепеляли меня сверху вниз. Его лицо мигом покраснело и даже в глазах виднелись лопнувшие сосуды. Тяжелое дыхание, дикий взгляд, ярость так и бушевала внутри моего отца. Он только сжал свою челюсть и прошелся взглядом, обжигая унижением моё лицо. Затем он покинул меня.