Под контролем разрушающих

Пустота не кричала - она шептала, и её шёпот был хуже любого крика. Жора чувствовал, как его разум растворяется, как будто его тащили через тьму, где не было ни верха, ни низа. Последнее, что он помнил - арка, вспыхнувшая зеленоватым светом, его рука, сжимающая её, и когти Тремаса, резанувшие его грудь. Боль была не просто болью - она была трещиной, которая росла, грозя разорвать его. Он пытался кричать, но голос утонул в холоде, и чёрно-синее пламя смотрело на него, знало его, ждало.

Он очнулся, но не упал - его держали цепи, холодные, как лёд, впившиеся в запястья и лодыжки. Он висел, как марионетка, в центре пространства, которое было не просто комнатой, а кошмаром, вырезанным из его страхов. Пол был покрыт трещинами, из которых сочилась чёрная жидкость, густая, как смола, образуя лужи, которые шевелились, как живые, и шептались его именем, их голоса были то детскими, то старческими, то его собственными. Стены были усеяны ржавыми трубами, из которых сочилась фиолетовая кровь, капли падали с шипением, как кислота, оставляя дымящиеся следы. Между трубами торчали осколки зеркал, отражавшие не Жору, а искажённые лица - его лицо, но с пустыми глазами, с ртами, которые кричали без звука. Потолок был низким, усыпанным кристаллами, которые светились тусклым, зеленоватым светом, но каждый кристалл дрожал, как глаз, и их свет был не тёплым, а хищным, как будто они ждали его ошибки. В углу лаборатории стояла конструкция - стол, но не из дерева, а из металла и костей, усеянный шипами, которые шевелились, как живые. На нём лежали стеклянные сосуды, наполненные сгустками, которые двигались, как дым, но были плотнее, живее, их шёпот был как хор, полный боли и гнева. Над столом висел экран, или его подобие, сотканный из текучего стекла, показывающий неясные образы: улицы, лица, моменты из жизни Жоры, но искажённые, как будто пустота переписывала его прошлое.

Жора дёрнулся, но цепи впились глубже, и он зашипел от боли. Его грудь горела, там, где когти Тремаса и Венаса оставили свои следы - не раны, а трещины, которые пульсировали, как будто его разум рвался изнутри. Он был один - Селоз, Илис, Юлит не появились, и их отсутствие было как нож в сердце. Он вспомнил их. Они были частью него, но где они теперь? А что, если он их потерял? Мысли кружились, как звёзды в зеркалах, и он пытался сжать их, как кулак, вспоминая слова тени: это его разум. Он мог его контролировать. Но как, если он был привязан, как жертва, в этом кошмаре, который знал его лучше, чем он сам?

Дверь - ржавая, покрытая трещинами, из которых сочилась чёрная жидкость, треснула, как кость, и в лабораторию вошёл Тремас. Его фигура была тёмной, как тень, но чёткой, длинные волосы скрывали глаза, но улыбка - холодная, насмешливая резала воздух, как лезвие. Он смотрел на Жору, как на шахматную фигуру, которую собирался пожертвовать, и его голос был острым, как стекло.

- Ты всё ещё борешься, - сказал он, и его слова эхом отразились от стен, заставляя кристаллы на потолке дрожать, как будто они боялись его. - Это забавно. Но бесполезно. - Он шагнул ближе, и цепи на полу задрожали, как будто подчинялись его воле. - Ты нужен, Жора. Но не таким, какой ты есть.

- Зачем? - Жора выдавил, его голос был слабым, но в нём был гнев, смешанный со страхом. - Что вам всем от меня надо? Почему я?

Тремас рассмеялся - смех был коротким, резким, как удар. - Ты основа, - сказал он, и его глаза сверкнули из-под волос, как лёд в тени. - Но ты не понимаешь этого. Пока. - Он повернулся к двери и добавил, не оборачиваясь: - Он твой, Венас. Не убей его. Пока. - И исчез, как будто растворился в тени, оставив за собой холод и шёпот, который резал уши, как ржавый металл.

Жора напрягся, чувствуя, как пустота сжимает его. Шёпот стал громче, и он узнал его - яростный, хриплый, полный ненависти. Венас вошёл, его высокая фигура в тёмной, рваной одежде заполнила пространство, его красные глаза горели, как угли в ночи, а когти сверкали, как чёрный лёд, оставляя дымные следы в воздухе. Он не смотрел на Жору - он смотрел сквозь него, как будто видел его суть, его гнев, его боль, и хотел их разорвать.

- Ты, - прорычал Венас, и его голос был как удар, от которого задрожали зеркала на стенах. - Ты держишь меня. Ты держишь нас всех. Но я не буду твоей тенью. - Он подошёл к конструкции, где стояли сосуды, и взял один, в котором двигался сгусток - не дым, не жидкость, а что-то, что шепталось, как голоса, полные боли, гнева, отчаяния. - Это твоя вина, Жора. Ты сделал меня таким. И теперь ты заплатишь.

Венас подошёл к Жоре, и его когти резанули воздух, оставив дымный след, как шрам в пустоте. Он схватил цепи, и они затянулись сильнее, прижимая Жору к крепителю - металлической раме, усеянной шипами, которые впивались в спину, но не до крови, а глубже, как будто царапали его разум. Жора дёрнулся, но Венас был сильнее, его гнев был как буря, и Жора чувствовал его.

- Не дёргайся, - сказал Венас, и его красные глаза сузились, как у хищника. - Это будет быстро. Или медленно. Мне всё равно. - Он вернулся к конструкции, взял стеклянный шприц, наполненный сгустками, которые двигались, как живые, их шёпот был как хор его ошибок. Венас начал смешивать их с фиолетовой кровью, которая капала из его когтей, и каждая капля шипела, как кислота, растворяя металл стола. Экран над столом вспыхнул, показывая образы: Жора, кричащий на отца, Жора, бьющий кулаком по стене, Жора, лежащий в крови после прута. Но образы были искажёнными, как будто пустота хотела, чтобы он видел только свою тьму.

Жора смотрел, как Венас работает, и его разум кричал. Он вспомнил всё, что было до и после пустоты. Зачем он здесь? Что он искал? А если он не выживет, что станет с ним? С теми, кого он любил? А что, если всем всё равно? Мысли были как зеркала, трескающиеся под его взглядом, но он пытался их удержать, вспоминая слова тени: пустота - его. Он мог её контролировать. Но как, если его гнев - Венас, был сильнее, чем он сам?

Венас повернулся, держа шприц, и его голос стал тише, но глубже, как будто он говорил не только Жоре, но и себе. - Ты когда-нибудь задумывался, почему ты такой? - начал он, и его красные глаза сверкнули, как будто видели не лабораторию, а что-то дальше. - Ты прятал меня, Жора. Свой гнев. Ты думал, что можешь запереть их, притвориться, что ты хороший, что ты нормальный. Но знаешь, что делает людей слабыми? Они лгут себе. Они подавляют то, что делает их живыми. Гнев - это сила. Гнев - это правда. Когда ты кричал на своего отца, когда ты бил кулаком по стене, когда ты хотел разнести всё к чертям - это был я. Это был ты. Но ты боялся. Ты думал, что гнев сделает тебя монстром. - Он шагнул ближе, и шприц в его руке задрожал, сгустки в нём закричали, как эхо его слов. - Но монстр - это не гнев. Монстр - это ложь, которой ты живёшь. Ты лгал себе, что можешь быть кем-то другим. Что можешь быть слабым и выжить. Мир не любит слабых, Жора. Он их ломает. Как сломал тебя.

Жора замер, чувствуя, как слова Венаса врезаются в него, как когти. Он вспомнил ночи, когда лежал, глядя в потолок, ненавидя себя за то, что не мог быть лучше. Но Венас был прав? Был ли гнев его силой? Или его клеткой? А что, если он ошибается, принимая одну часть себя за целое? Его разум кружился, как звёзды в зеркалах, и он чувствовал, как пустота дрожит, как будто хочет ответить.

- Ты не понимаешь, - продолжал Венас, и его голос стал почти спокойным, но в нём была ярость, которая жгла. - Я не хочу тебя убить. Я хочу тебя освободить. Эта сыворотка - твоя суть. Твоя боль, твои страхи, твой гнев. Я впрысну её в тебя, и ты перестанешь лгать себе. Ты станешь мной - настоящим собой. И через тебя я возьму пустоту. Твой разум станет моим. Не потому, что я хочу власти. Потому, что ты не можешь нести это сам. Ты слишком слаб. - Он поднял шприц, и сгустки в нём задрожали, как будто знали, что их ждёт. - Люди всегда боятся своей тьмы, Жора. Но тьма - это не враг. Это ты. И пока ты бежишь от неё, ты бежишь от себя.

Жора дёрнулся, но цепи держали крепко, и шипы на крепителе впились глубже, как будто пустота хотела, чтобы он слушал. Он чувствовал, как слова Венаса эхом отдаются в нём, как будто они были его собственными. Но были ли они правдой? Или ложью, которой Венас хотел его сломать?

Смех - резкий, как скрежет стекла раздался из тени, и Жора узнал его. Кселир. Он не появился, но его присутствие было как нож, режущий воздух. Тень мелькнула у стены - не Венас, не Кселир, а другая, с белыми глазами и ртом, как вырезанным из бумаги. Она стояла молча, её взгляд был пустым, но глубоким, как колодец. Она исчезла, но её присутствие осталось, как холод на коже.

Венас наклонился, шприц был так близко, что Жора чувствовал его холод. - Пора, - сказал он, и его голос был как приговор. - Ты станешь мной, Жора. И пустота станет нашей.

Но за всем этим Жора чувствовал взгляд - не Венаса, не тени, а другой, холодный, как чёрно-синее пламя. Он был там, в тьме, за трубами, за кристаллами, за этим кошмаром. И он ждал, как будто знал, что Жора сделает дальше.