Под контролем разрушающих

Тёмная пустота дышала, как зверь, её стеклянные стены дрожали, отражая Жору - шестнадцатилетнего, с дымящейся кожей, с кровью на руках, с сердцем, которое билось, как молот, разрываясь от вины и надежды. Он выбежал из красной лаборатории, но свобода была иллюзией: пустота была его разумом, его клеткой, его кошмаром. Пол был холодным, как лёд, покрытым трещинами, из которых сочилась чёрная жидкость, её шёпот был как голоса его ошибок: "Ты предал их. Ты ранил их. Ты потеряешь всех." Зеркала на стенах показывали не его лицо, а его страх, его боль, его гнев, который всё ещё тлел, несмотря на отступившую сыворотку. Селоз преследовал его, его шаги были тяжёлыми, как удары, дыхание - хриплым, как рычание зверя, его красные глаза сияли, как угли, а слёзы текли рекой, шипя на полу, как кислота. Жора чувствовал его, не друга, не брата, а тень, заражённую гневом Венаса, тень, которую он не мог спасти, но и не мог оставить.

Пустота взревела, её тёмные стены задрожали, как будто знали, что бой неизбежен. Пол треснул, и из трещин выросли шипы, чёрные, как когти Венаса, их края сверкали, как лезвия, отражая звёзды в бесконечной тьме потолка. Стены сдвинулись, образуя арену, её зеркала искажали Жору, показывая его с красными глазами, с когтями, с криком, который был не его, а пустоты. Потолок исчез, открывая бездну, усеянную звёздами, которые мигали, как глаза, следящие за каждым его движением. Лужи чёрной жидкости на полу шевелились, как живые, их шёпот был как хор: "Убей его. Ты должен. Он потерян." Жора сжал кулаки, его грудь горела от кислоты кристалла, его разум кружился от вины: он видел кровь Илиса, крик Юлита, слёзы Селоза, его жертву. А что, если он не может спасти их? А что, если он станет монстром, которого боялся?

Селоз остановился в центре арены, его фигура была как призрак в тьме, мокрые волосы липли к лицу, слёзы текли, шипя, как яд, но его когти - чёрные, как у Венаса сверкнули, готовые резать. - Жора, - прорычал он, и его голос был не его, а гневом, который сыворотка впила в него, как клеймо. - Ты не уйдёшь. Ты мой. Ты пустота. - Его глаза горели, как у Венаса, но в них была искра боли, как будто Селоз всё ещё боролся, как будто он умолял Жору остановить его.

Жора отступил, его сердце сжималось, как будто его резали зеркала. - Селоз, - сказал он, и его голос дрожал, как будто он боялся того, что должен сделать. - Я не хочу с тобой драться. Ты спас меня. Ты... ты мой друг. - Но он знал, что это ложь. Селоз был потерян, сыворотка была ядом, который не лечил, а бегать вечно он не мог. Пустота не отпустит их. Он видел его красные глаза, его когти, его слёзы, и знал: это не Селоз. Это гнев. Но гнев, который спас его.

Селоз прорычал, его когти резанули воздух, и пустота ответила: шипы на полу задрожали, как живые, зеркала треснули, их осколки падали, как стеклянный дождь, их звон был как крик. Жора увернулся, осколок резанул его плечо, фиолетовая кровь брызнула, шипя на полу, как эхо его боли. Он чувствовал, как пустота смотрит, как будто хочет, чтобы он сделал выбор. А что, если он не хочет убивать? А что, если есть другой путь? Но Селоз метнулся к нему, его когти сверкнули, как молнии, и Жора понял: пути назад нет.

Он закрыл глаза, вспоминая слова тени с белыми глазами: "Пустота - твой разум. Ты можешь её контролировать." Он представил, как шипы отступают, как зеркала замолкают, как пустота слушает его. Пустота дрогнула, шипы замерли, их дрожь стихла, но Селоз был быстрее. Его когти резанули Жору по груди, оставляя дымящиеся шрамы, и Жора упал, его крик смешался с рёвом пустоты. Боль была ослепляющей, как будто его разум разрывался, но он встал, его глаза горели не гневом, а решимостью. - Это мой разум, - сказал он, и его голос был как удар, от которого зеркала треснули громче.

Пустота изменилась, её арена стала лабиринтом, стены зеркал сдвигались, создавая коридоры, где отражения Жоры кричали, смеялись, плакали, показывая его гнев, его страх, его надежду. Он побежал, его шаги были тяжёлыми, кровь текла, шипя, но он сосредоточился, представляя, как зеркала подчиняются ему. Он взмахнул рукой, и одно зеркало треснуло, его осколки метнулись к Селозу, как стрелы. Селоз увернулся, его когти резанули другое зеркало, и пустота ответила: пол треснул, и чёрная смола хлынула, как щупальца, обвивая ноги Жоры. Он дёрнулся, его разум был как буря, но он представил, как смола отступает, как она становится водой, и она подчинилась, её шёпот стих, как будто пустота признала его силу.

Селоз преследовал его, его когти резали зеркала, их осколки падали, как звёзды, его слёзы шипели, как яд, его рычание было как гнев Венаса. Жора остановился, его грудь горела, но он повернулся, его кулаки сжались, и он представил, как пустота помогает ему. Пол задрожал, и шипы выросли, окружая Селоза, их края сверкали, как лезвия. Жора метнулся к нему, его кулак сверкнул, как молния, и пустота ответила: зеркала вокруг Селоза треснули, их осколки закружились, как вихрь, раня его. Селоз прорычал, его кровь - красная, как у Венаса брызнула, шипя, но он не остановился, его когти резанули Жору по руке, и боль была как огонь.

Жора отступил, но он знал, что должен закончить это. Он представил, как пустота становится его оружием: шипы выросли выше, зеркала сжались, как клетка, смола хлынула, обвивая Селоза. Селоз сопротивлялся, его когти резали шипы, его слёзы текли, но он слабел. Жора шагнул вперёд, его кулак вонзился в грудь Селоза, не когтями, а силой его разума, как будто он хотел не убить, а освободить. Селоз упал на колени, его слёзы текли рекой, его красные глаза потухли, но в них была искра - не гнева, а боли, как будто он вернулся, хотя бы на миг.

Жора стоял над ним, его грудь горела, руки дрожали, кровь текла, шипя. Он не хотел этого. Он посмотрел на Селоза, его слёзы, его кровь, и спросил, его голос был слабым, как шёпот: - Почему ты всегда плачешь?

Селоз поднял голову, его глаза были не красными, а тёмными, как у друга, которого Жора знал. - Потому что грусть - это зеркало, Жора, - сказал он, и его голос был мягким, но глубоким, как колодец. - Она отражает всё, что ты прячешь, всё, что ты боишься потерять. Я плачу, потому что ты не можешь. Без меня ты был бы пустым, но с мной... ты живой.

Жора почувствовал, как его сердце сжимается, как будто зеркала пустоты резали его изнутри. Он сжал кулаки, его голос дрожал: - Когда ты начал плакать?

Селоз улыбнулся, его слёзы текли, но в них была не только боль, а свет. - Мы с тобой начали плакать с самого начала, и казалось, что именно я никогда не прекращу этого делать... - сказал он, и его голос был как эхо, как воспоминание. - Я плакал за нас обоих, чтобы ты мог идти дальше.

Его грудь горела, его глаза жгли слёзы, которые он не мог выпустить. - Мы ещё встретимся? - спросил он, и его голос был как мольба, как будто он хотел удержать Селоза, хотя знал, что это невозможно.

Селоз посмотрел на него, его глаза были глубокими, как пустота, но в них была надежда. - Мы уже вместе, Жора, - сказал он. - Я - это ты. И ты найдёшь меня, когда будешь готов. - Его тело задрожало, и он начал рассыпаться, как песок, его слёзы стали пылью, которая сверкала в тёмной пустоте, как звёзды.

Песок Селоза вошёл в Жору, как ветер, как дыхание, и он почувствовал, как стена в нём рушится - не гнев, не страх, а барьер, который не давал ему плакать. Слёзы хлынули, горячие, как огонь, и он закричал, его голос смешался с рёвом пустоты. Он плакал - не от слабости, а от грусти, от любви, от вины, от того, что Селоз был частью него, и теперь он вернулся. Теперь грусть была его, и он чувствовал себя целее, но больнее, как будто рана открылась, но начала заживать.

Пустота дрогнула, её зеркала треснули, шипы отступили, смола исчезла, и тьма стала глубже, как колодец. Тень мелькнула у стены - с белыми глазами и ртом, как вырезанным из бумаги. Её взгляд был пустым, но глубоким, как будто она знала его боль, его выбор. Она исчезла, но её присутствие осталось, как холод. Жора встал, его слёзы текли, но он был жив. А что, если он может спасти остальных? А что, если он может стать целым?

За всем этим - чёрно-синее пламя, которое смотрело, знало, ждало.