ЭНТРОПИЯ

21

Мне приснился кошмар.

- Они все погибли из-за тебя! – кричала в мой адрес промокшая под дождем мать Кирилла.

Он показывала жестом руки на заколоченные гробы, стоявшие на подпорках около свежее раскопанных могил. От их дубовых крышек отскакивали капли дождя, падающие под прямым углом и разбрасывающие в разные стороны брызги.

Я никогда не видел даже фотографии матери Кирилла. Наверно поэтому в моем сне она так сильно была похожа на Ирэн.

- Это все сделал ты! Ты вмешался, ты позволил этому случиться.

Она наседала на меня и, источая неприятный запах изо рта, лезла мне практически в лицо.

Я открыл один из гробов, в нем лежало тело девушки-туркменки, из отряда беженцев, спасенных нами от лавины в горах Алтая во время перехода границы. На ней была та же самая одежда, что и тогда. Это казалось каким-то нелепым.

- У всего есть свои последствия, - сказал Фрейд, закрывая крышку гроба. - Растение погибает, давая корм невидимому нам, но очень важному миру. Пищевые цепочки нарушать нельзя. Хищники должны продолжать охотиться, а затем умирать, чтобы накормить тех, кто только выходит на охоту.

Я зажмурился, не понимая, что происходит. Почувствовался приторно сладкий и в то же время мерзкий и тошнотворный запах. Точно такой же мне уже доводилось слышать. Обратно открыв глаза, я увидел вокруг себя морг. Это был тот самый момент, когда мы приехали осмотреть найденное в парке тело девчонки, отравленной тортом с церберой. Точно так же около нее стояли двое мужчин в масках и синих хирургических костюмах, а один из патологоанатомов носил прорезиненный фартук и высокие до локтей перчатки. Металлическим шпателем он ковырялся во руту свидетельствуемого труппа, лица которого не было видно. В вдалеке человек в форме следователя за письменным столом, строчил что-то на старой печатной машинке, каждый раз, с грохотом перемещая тяжелую рамку.

- А, Фрейд, наконец-то вы приехали, - обратился ко мне один из докторов приглашая взглянуть на исследуемое тело.

- Я не Фрейд, вы обознались.

- Ну что вы, - продолжал настаивать доктор. - Вы думали, что я вас не узнаю. Подходите же скорей.

На препарационном столе вместо тела отравленной девочки лежало тело больничного стрелка.

- Нитробензол, - торжественно сообщил доктор. - Его минеральная вода была отравлена нитробензолом.

Следователь внимательно выслушал заключение специалиста, и еще раз ударив по звенящей машинке, принялся что-то быстро печатать.

- Почему нитробензол? Цербера же? – с волнением в голосе переспросил я.

- Как же, вы сами посмотрите.

Он показал на металлический ящик на колесиках, на котором среди инструментов стояла пластиковая бутылка из под минеральной воды, с проделанными в крышке отверстиями.

- Но как такое возможно?

- Любое действие имеет последствия, - продолжил патологоанатом. - Знаете почему, Фрейд? Потому, что время. Оно последовательно и нарушать эти последовательности нельзя. Нельзя разрывать пищевые цепочки.

- Это все ты! Во всем виноват ты! – с криками в комнату ворвалась женщина из самолета.

Она схватила со стола мокрую тряпку и хлестнула ею мне по лицу. Я почувствовал влагу на своей щеке.

- Ты! Ты виноват во всем! – продолжала она кричать, хлестая меня тряпкой.

- Пищевые цепочки, - продолжал эксперт, - их нельзя разрывать. Время последовательно самому себе.

- Ты виноват!

Я очнулся в своей комнате на даче. Талисман забрался ко мне на кровать и облизывал щеку, пытаясь меня разбудить, что бы я выпустил его на улицу. Убедившись в том, что я поднялся на ноги и принялся натягивать штаны, он радостно завертел хвостом и побежал к входной двери.

Часы в гостиной показывали около шести утра. К этому времени уже взошло солнце. Воздух еще не успел прогреться, и был по-утреннему прохладным и влажным. Птицы на ветках деревьев акапельно распевали что-то на непонятном мне птичьем языке, стараясь перебить своей симфонией, бессвязный ор вороны, засевшей на дымоходной трубе соседнего дома. Я сидел на ступеньках крыльца, пытаясь осмыслить приснившийся мне кошмар.

- Не спиться? – вышла из дома Ирэн, закуривая сигарету.

Я подвинулся в сторону, освободив ей место, чтобы та присела рядом.

- Этот паршивец поднял тебя ни свет ни заря, - показала она на прибежавшего на знакомый голос своей кормилицы пса. - Я говорила, что не стоит кормить его на ночь.

- Дурной сон, - задумчиво ответил я.

- О чем он?

- Ерунда всякая. Это просто сон.

- Чаще всего сон – просто сон.

Ирэн сделала глубокую затяжку, продолжив:

- Но иногда сон это голос подсознания. Мозг, он как матрешка: под слоем человека разумного скрывается слой первобытного дикаря, за ним обезьяны, и за целым рядом преобразований и превращений прячется примитивный мозг ящера. Ящер не умеет думать абстрактными понятиями, он мыслит образами.

- То есть, в своем подсознании я крокодил?

- Ну не знаю, сам решай, - улыбнулась Ирэн. - Я вот, например, ассоциирую себя со змеей.

- Кстати, подходит.

- Я знаю, - протянула Ирэн. - Мне самой это по душе. А вот ты на крокодила не очень-то и похож. Я бы сравнила тебя с мадагаскарским гекконом.

Я усмешливо хмыкнул себе под нос.

- Не обижайся на меня. Они милые. Я недавно смотрела про них документальный фильм по телевизору.

Ее слова растопили во мне лед, и я растекся в улыбке.

- Ирэн, скажи, что происходит с людьми, которых мы вытаскиваем из разных передряг? Как складываются в дальнейшим их судьбы?

- Да по-разному, - пожав плечами, ответила она. - Как и у всех остальных. Кто-то проживает полную счастливую жизнь, а кто-то снова находит приключения на свою задницу. Собственно, к чему вопрос?

- Время последовательно самому себе и перемещая фишки на доске между ходов, мы нарушаем основной принцип игры, не позволяя победителю выиграть, а проигравшему проиграть.

- Это тебе приснилось?

- Ну, если рассуждать как крокодил, то что-то вроде того.

- Геккон, - поправила меня Ирэн.

Я согласительно кивнул, копаясь в мыслях.

- Знаешь, - после паузы заговорила Ирэн, - попади Чикатило в сорок лет под колеса троллейбуса, не погибли бы все эти люди. Но если бы в том же возрасте не стало, к примеру, Александра Флеминга, обычная легочная пневмония возможно до сих пор была бы поводом вызывать священника для предсмертной исповеди. Все очень неоднозначно и, крайне случайно. Перенеси камень с одного места на другое и ничего не измениться. Он пролежит там до тех пор, пока его не разрушит эрозия, абсолютно не повлияв на процессы, происходящие в остальном мире. А быть может, что в первый день об него кто-нибудь запнется и расквасит нос. Так называемый эффект бабочки безусловно существует и нам не известны последствия того, к чему приведут наши действия. Но в отличие от первого, результат своего бездействия мы можем наблюдать воочию, и он крайне нелицеприятен.

С этим трудно было поспорить. К чему приведет найденное на кладбище тело стрелка оставалось только гадать. Конечно же, журналисты раструбят об этом во всеуслышание, менестрели сложат песни, а гонцы разнесут заметки о том, как нечастный отец, потерявший всю свою семью, в оконцовке стал еще и жертвой неизвестных подонков, подло напавших в священном для него месте. А я между тем, был в той ординаторской...

Несмотря на то, что выспаться у меня так и не получилось, последующий за утром день выдался хорошим во всех смыслах. Испытывая удовольствие от смены деятельности, я переколол гору дров, постриг лужайку и натопил баню. Вдоволь напарившись, я тихонько покачивался в гамаке, читая произведение Джека Лондона о судьбе и приключениях волка в собачьей шкуре по кличке Белый Клык, обнаруженное в местной библиотеке. Особенно радовало, что за весь день не пришлось ни в кого не стрелять и не от кого убегать, а в последние дни это большая редкость.

Вечером мы разожгли костер, в котором на длинных прутах зажаривали до хрустящей корочки сосиски и топили зефир. К своему удивлению я выяснил, что Фрейд вполне неплохо управляется с гитарой, а прокуренный контральто Ирэн поразительным образом оказался схож с голосом джазовой дивы Нины Симон. По этой причине едва услышав первые строчки о летящих высоко птицах, я сразу же обнаружил себя за столиком кабаре где-то в Чикаго конца шестидесятых потягивающим сигару в костюме тройке и фетровой шляпой на голове.

С семьей у меня выдались не самые простые отношения. Третий ребенок. Родители посменно вкалывали на химзаводе, каждый раз выменивая свое и без того не выдающееся здоровье на деньги не по самому выгодному курсу. Справедливости ради отмечу, что мы не голодали, и мне как Кириллу не пришлось идти на выпускной вечер в чужих туфлях меньшего размера, но и шиковать нам не доводилось. В прочем, я этого совсем не ощущал. Само время было другим. Думаю, что сейчас дифференциация по достатку семьи среди детей во дворе во много раз сильнее ощутима, нежили в моем отрочестве. В те далекие времена смартфоны, гироскутеры и электросамокаты еще не изобрели, так что, похвастаться особо было нечем. Соответственно и высший пост в дворовой иерархии занимал тот, кто быстрее и выше всех лазил по деревьям или лучше всех умел драться, ну или, в крайнем случае, был вооружен испачканной в дерьме палкой. Последний способ заставить считаться с твоим мнением, безусловно, не самый агонистический, но, черт возьми, крайне действенный, и способный по-прежнему произвести немало впечатлений даже на многих взрослых.

Так или иначе, рос я как сорняк в поле. Собственно это же самое касалось и обоих моих старших братьев. Но в виду того что я оказался самым младшим в семье, мое мнение было по аналогии самым крайним. Можно даже сказать, что оно было и вовсе не в счет. С раннего возраста целью развития и одновременно венцом зрелости моих старшаков было их трудоустройство на химзавод, где мамина подруга из отдела кадров уже заготовила им место. Такое предопределение освобождало их от какой-либо ответственности за свои жизни и свое будущее. Все, чего от них требовалось, это не вляпаться в какую-нибудь неприятную историю. Стоит признать, они этому и не сопротивлялись, радостно приняв правила игры.

В случае же со мной обкатанный алгоритм дал сбой. К глубокому разочарованию родителей и в угоду насмешливым подколкам братьев, я оказался идеалистом-мечтателем, считавшим действительность вокруг куда лучшей, чем было принято полагать в нашей семье. Первое время от моих заявлений отмахивались, списывая на малолетний возраст и детскую глупость, но когда я ступил в подростковую стадию взросления, в отношения между мной и родителями пришло ярко выраженное недопонимание. Мои амбиции по поводу учебы в университете и дальнейшей жизни не по родительским лекалам, вызывали только раздражение и служили поводом закатить очередной скандал. Я кончено же всегда понимал, что они так поступали не из желания мне навредить или опалить крылья, а из желания помочь мне. По-своему, конечно, но помочь. Всю свою жизнь они играли только на своей половине доски. Там они были как рыба в воде. Прекрасно зная все возможные ходы и комбинации, родители старались освободить одну из клеток на ней для моей фигуры. Я же, как истинный авантюрист всегда рвался на другую половину поля, туда, где они уже не в силах были мне помочь. Но вся эта больная поддержка привела только к тому, что окончание старшей школы стало для меня синонимом прощания с отчим домом.

С тех пор хоть и прошло много лет, меня так и не поняли. Само собой мне не грубят и меня не высмеивают, но ощущение стоящей между нами черной кошки никуда не ушло. После моего переезда в Москву общение стало совсем редким и больше похожим на какой-то социальный контракт. Я конечно же уверен в том, что дома меня по-прежнему любят и всегда готовы принять обратно, и когда-нибудь обязательно, я надеюсь на это, даже поймут. Но напутствий, наставлений, и искренней поддержки, так необходимых для придания импульса во взрослую жизнь, я не получу уже никогда.

Этим вечером, сидя у костра под треск сгорающих поленьев и мелодичный перебор минорных аккордов, я открыл для себя новый смысл слова «семья». Это не обязательно общий кошелек и планы на поездку к морю в следующем году. Это место в большом и непредсказуемом мире, где ты оставаясь самим собой, не чувствуешь за плечами обязанности соответствовать чужим представлениям о тебе, просто получая удовольствие от общения и от того, что все так, как оно есть.

Тишину во время утренней чайной церемонии на мансарде нарушил подъехавший к воротам фургон с масштабной надписью на борту: «СитиПромМонтаж». На его крыше были закреплены телескопическая лестница и подвесная гондола, для подъема на высоту. За рулем фургона находился Андрей, который не появлялся дома со вчерашнего дня.

Фрейд был не в восторге от того, что я по-прежнему занимался поисками Маяка Надежды, так что на его помощь я и не рассчитывал. Но просьбу проверить списанные Кириллом с видеозаписи номера Рэйндж Ровера, я переадресовал Андрею. Он, так же как и я не разделял инертного настроя Фрейда к этой проблеме и, узнав, насколько близно мне удалось к нему подобраться, без лишних вопросов уехал в столицу на встречу со своим информатором. Поднявшись к нам и схватив грязной рукой со стола свежеиспеченный Ирэн круасан с повидлом, он тут же запихал его к себе в рот.

- Нусс, - дожевывая булку, - поедешь посмотреть, что там за персонаж?

- Ты таки узнал, на кого зарегистрирована машина? – восторженно разразился я, едва сдерживая крик, чтобы не разбудить еще спавшего в своей опочивальне Фрейда.

- Мелко плаваешь.

Андрей взялся за вторую булку. - Мне кажется, я нашел его логово. Проверим?

Не скрывая радости, я выскочил из-за стола, едва не опрокинув его, а после еще несколько метров протащив по балкону захваченного в клешни моих объятий Андрея с круасаном во рту, поставил его на пол и поспешил к себе в комнату для сборов. Удаляясь, мне слышались обрывки продолжившегося за спиной разговора:

- Мне кажется он рад? – с сарказмом прозвучал вопрос Андрея, адресованный Ирэн.

- О да, - затянула она. - Проверь, что бы он взял с собой запасные штаны. Он выпил слишком много чая перед такой радостью.