Глава 15 Причины жить
Руку саднило.
Глядя на содранную до крови кожу, Уинди невольно задумалась. Её и впрямь осудили свои же, причём приговорили к самому суровому и позорному наказанию.
Дом — сожжён, мать — убита, ещё и объявлена изменницей.
Друзья и знакомые, без сомнения, отвернутся от неё. Прямо как Мико. А Лола...
Стоило ей подумать о лучшей подруге, как в горле встал знакомый ком: до чего не хватает этого спокойного лица и неторопливого рассудительного голоса! И Мико. Как бы хотелось извиниться перед ним! Пусть даже он не простит, но её совесть была бы чиста. Ради этого она бы охотно сыграла с ним хоть сотню раундов в тире. Только вот... если всё останется, как сейчас — она больше никогда не сыграет снова.
У неё забрали всё. Семью, силу, свободу. Даже слух. Но это не значит, что у неё не осталось чести и самоуважения! Она может и преступница, но не предательница и никогда ею не станет! Не продаст гордость и на сделку не пойдёт!
Уинди с утроенным рвением взялась за медитации, тренировки и опыты.
Прошло пять дней.
Она напрягала всю себя; как обезумевшая, ни одной минуты на отдых, старалась, отчаянно силилась преодолеть непреодолимое — но не приближалась к успеху ни на йоту. Пожалуй, даже наоборот: чем больше она вкладывала, тем хуже становилось: напряжение возрастало до предела; каждый нерв, каждая клетка тела ныли и стонали. Измотанная, она падала; злилась; ругалась; ненавидела своё позорное бессилие. В глубине сознания начинала зудеть, словно комариный укус, мысль:
«Среди заклинателей тебе теперь никто никогда рад не будет. Одним преступлением больше, одним меньше — какая разница? Согласись на сделку»
Уинди свирепела; презирая себя за малодушие и слабоволие, она поднималась с пола и вновь без остатка отдавала себя тренировкам.
Но к концу второй недели заключения обнаружила кое-что, что совершенно её обескуражило.
После очередной изматывающей тренировки она села медитировать. Привычно сосредоточилась на теле, мысленно пошла по духовным меридианам — и её ошеломило: правая рука. Пальцы, ладонь, предплечье — она не чувствует их! Духовных меридианов там будто нет и не было!
Как же так?! Неужели, неужели...
Да: рука была отравлена скверной.
Треклятый браслет! Эта злополучная, злосчастная вещь, этот дьявольский артефакт — он уже начал свою работу! Неумолим, неотвратим, несокрушим; то, что он поглотит — никому и никогда не вернуть.
Но почему так быстро?! Ведь обычно несколько лет...
Осознание — быстрое, резкое, словно хлыст — дело в тренировках! Она тренировалась до предела, не жалея и не щадя себя, а потом медитировала, пытаясь увеличивать силу — и этим в разы ускорила распространение скверны. Выходит, она сама разнесла эту заразу, сама дала ей благодатную почву — и плоды пожнёт так быстро, как никто!
Уинди была раздавлена.
Отчаяние — злое, болезненное, безумное — полностью захватило её и полилось по щекам, беззвучно разбиваясь о каменный пол.
Минуло несколько дней.
Прекратив всякие попытки что-то предпринять, Уинди часами сидела и, кусая губы, размышляла.
Безнадёжно: браслет ей самой не снять. Вскоре она утратит духовное ядро; возможно, даже быстрее, чем рассудок.
Она вдруг ясно — будто нестерпимый луч блеснул, прорезал сознание — поняла: без ядра она станет увечной. Калекой. Даже выберись она из тюрьмы — духов не увидит, энергии не почувствует. Быть медиумом — не сможет. Всё вокруг станет невзрачно-серым, унылым и убогим. Пустым. Бессмысленным.
Она будет болеть; стареть; в конце концов умрёт, не дожив даже до восьмидесяти. Как обычный человек.
И ей — наследнице древнего рода заклинателей — влачить такую жалкую жизнь? Увольте! Смерть была бы предпочтительнее!
Так может, уйти несломленно и гордо: покончить с собой?
Нет. Она хочет жить. У неё есть на то причина.
И что же? смириться? принять свою судьбу?
Исключено. Отец учил её никогда не опускать рук, учил быть честной, стоять за правду, как бы ни было трудно. Если она покорно всё примет, если будет смиренно сидеть и созерцать — это будет значить, что она сдалась; позволила несправедливости торжествовать. Предала его память. Чего тогда будет стоить её хвалёная гордость?
Ни гроша. Не лучше ли поступиться столь никчёмным понятием ради более важного?
Определённо.
В конце концов, её самое жгучее желание, её цель, её raison d'être — доказать, что мама невиновна. Найти настоящего преступника. Воздать ему сторицей. Если для этого — в ад, то она пойдёт. Чем-то пожертвовать — пожертвует. И сделку — примет. Пусть её считают изменницей; пусть проклинают, называют демонической подстилкой! Пусть!
Даже если она сама себя возненавидит, главное — достичь цели. А методы, увы, выбирать не приходится.
Беспокоит одно: чем ей придётся заплатить?
Демоны — существа корыстные: их интересуют власть, влияние, положение в иерархии, но больше всего — сила; они стремятся, рвутся к ней; это их так называемый nervus vivendi, их причина жить и — причина убивать. Пожирать без жалости людей, заклинателей, духов, даже друг друга. Милосердие им неведомо. Всё это ей пять лет талдычили на демонологии.
Ещё учителя твердили: получив желаемое, демоны не склонны отпускать с миром, поэтому сделки с ними — не только измена и позор, но и немыслимая глупость: ставкой запросто может стать жизнь.
«Ну почему я не рыцарь? Умела б демонов уничтожать... Или было бы у меня, допустим, что-нибудь вроде маминого веера...»
Веер...
Веер! Как ей раньше в голову не пришло?
Не в силах усидеть на месте, она вскочила и в порыве какого-то горячечного возбуждения забегала по камере; пританцовывала, размахивая руками, и торжествующе хохотала. Слуга, принесший ужин, был так ошарашен этим зрелищем, что едва не выронил подноса. Уинди ещё шире оскалила зубы; её совершенно не волновало, сочтёт ли он её сумасшедшей — ей впервые с того злосчастного вечера было хорошо. Так хорошо, словно бы все оковы и стены пропали, и она, окрылённая, парит; ничто не тяготит её, не пригибает к земле.
План созрел сам собой. Оставалось только дождаться, когда объявится голос.
Но он не появлялся.
Целую неделю Уинди ложилась спать в радостном нетерпении, словно маленький ребёнок накануне дня рождения: считает минуты и предвкушает подарки. А просыпалась в дурном настроении, злая не столько на демона, сколько на саму себя.
«И зачем я наговорила этот бред про гордость? Вот дура! Но ведь не мог чёртов демон дать назад! Он сказал: "Дам тебе время как следует обдумать своё положение". Значит, точно вернётся!»
Дни шли. Одинаковые, тоскливые, беззвучные — они слоились и слипались, склеивались в бесконечный томительный круг; в нём было душно, тошно настолько, что невмоготу. Надежда догорала, как свеча, и всё чаще Уинди спрашивала себя: не почудился ли ей тот голос?
Вполне возможно, он ей приснился, а она опрометчиво приняла сон за действительность. Или это из-за браслета? Скверна имеет свойство смешивать чувства и обманывать сознание: то тешить сладкими грёзами, то мучать леденящими кошмарами.
А может, она сходит с ума?
Ведь слухи о «Вечной тишине» не лгали: она сама видела и слышала тех, кто провёл тут годы. Одни неподвижно сидели и смотрели пустыми глазами; другие — с перекошенными лицами ходили по камере и то плакали, то смеялись. Кто-то бился о стены и бессвязно мычал, кто-то — в судорогах катался по полу, а кто-то — с воплями, по-звериному бросался непонятно на кого. А запах от их камер...
Уинди передёрнуло от омерзения. Она вспомнила, как хихикали и перешёптывались рыцари, делая ставки, долго ли она продержится в здравом уме.
Неужели началось?
Она горько, надломленно рассмеялась. Закрыв лицо руками, кинулась на койку, желая забыться, раствориться и хоть на несколько часов избавиться от мыслей.
Сон долго не шёл; только под утро веки устало смежились — и тьма, как добрая подруга, накрыла её, обняла и закутала.
— Похоже, теперь ты готова поговорить, — донеслось откуда-то.
Сердце встрепенулось и бешено забилось.
«Он всё же объявился?! или я сошла с ума?»
— Ха-ха-ха-ха! Какая ж ты всё-таки забавная!
«Иллюзия? Чёрт, надо быстрей проснуться...»
— Я не иллюзия, — со смехом заметил голос, — и ты ещё не сошла с ума. Впрочем, это пока.
— ... Ты что, читаешь мысли?
— Нет, но когда ты думаешь так громко, надо быть глухим, чтобы не услышать.
Что значит «громко думать» — Уинди не имела ни малейшего понятия, но на всякий случай сделала два медленных, глубоких вдоха. Сердце немного успокоилось.
— Итак, каков же твой ответ?
— Думаю, сделка может быть мне выгодна.
Демон усмехнулся.
— Так бы и сразу. Тогда к делу.
— Верно. Что тебе от меня нужно? Вряд ли ты в моей голове из милосердия и сострадания.
— Пф-ф, а язык у тебя менее острым не стал! Да. Мне нужна одна вещица, которой владеет твоя семья.
— Тогда, боюсь, что я тебя разочарую: имение сожжено. Всё ценное либо вынесли, либо оно сгорело.
Голос разразился хохотом.
— Мне не нужны фамильные портреты и любимая ваза твоей бабушки. Вещь, о которой идёт речь, никогда не хранилась в имении. Она в вашей родовой сокровищнице.
— ... А ты много знаешь о семье Эйрис, да?
— Ровно столько, сколько нужно.
— Тогда, думаю, ты в курсе, как трудно туда попасть.
— Иначе меня бы тут не было.
— И правда. Допустим, я соглашусь. Что я получу взамен?
— Вот мы и подошли к сути, — в голосе ощущалась самодовольная улыбка. — Я вытащу тебя отсюда и сниму браслет. А ты достанешь мне ту вещицу. Более чем выгодная сделка, не находишь?
Уинди призадумалась.
— У меня есть ещё одно условие.
— Какое ещё условие? Разве я тебе мало предлагаю?! — демон явно был неприятно удивлён.
— А разве много? То, что ты предлагаешь, в первую очередь, тебе же и нужно. В тюрьме и с браслетом, полным скверны, я тебе бесполезна. А между тем, я единственная Эйрис, — остро заметила Уинди.
— Есть ещё твои родственники, так что не единственная, — огрызнулся он.
Наступила очередь Уинди расхохотаться.
— Раз уж ты здесь, то знаешь: дверь откроется только чистокровным наследникам. Нет-нет, сходи, попытайся, я не против. Перепробуй хоть всех моих родственников.
Демон молчал. Из достоверного источника ему действительно было известно: никто, кроме прямого потомка главной ветви Эйрис, не сможет войти в сокровищницу, а если попытается — жестоко поплатится.
Молчание длилось с минуту, после чего...
— Что за условие? — кисло бросил демон.
— Я... хочу вернуть веер своей матери. Это фамильная ценность и... — Уинди вздохнула, — ... память о ней.
— Пф-ф, как трогательно!
Голос смеялся так язвительно, что она разозлилась.
— И что в этом смешного?!
— Да нет, ничего — хохотнул тот, — я тронут, клянусь честью. Где же этот памятный веер?
— Не знаю. Скорее всего, у рыцарей Огня.
Демон замолк, что-то обдумывая.
— Хорошо. Я согласен достать тебе веер.
— В таком случае, я согласна отдать тебе ту вещицу, — она на мгновение задумалась. — Кстати, а что это?
— Расскажу при личной встрече.
Уинди сглотнула. Встреча с демоном. Ей живо вспомнились картинки из учебников по демонологии: монстры многоглазые и многохвостые; копытные; чешуйчатые; со звериными мордами; крылатые и рогатые... Бр-р, жуть!
«Хоть бы не совсем страхолюдное чудовище»
— Я всё слышу, — несколько обиженно сказал голос. — И я, кстати говоря, красавчик.
Уинди вспыхнула.
— По чьему мнению, позволь спросить?
— По всеобщему, — самодовольно заявил он. — Впрочем, время поджимает, так что шутки в сторону: сиди пока смирно и веди себя как обычно.
Уинди заметно скисла.
— И сколько мне тут сидеть?
— Сколько нужно. Вытащить человека из «Вечной тишины» — непростая задачка. Имей терпение и выдержку.
Сколько же ещё мерзких серых дней ей предстоит страдать в немом ожидании? С досады она ляпнула:
— Надеюсь, я не успею состариться.
— А я надеюсь, твоя внешность окажется милее твоих мыслей.
— Кто бы говорил! — крикнула вслед Уинди, но голос ничего ей не ответил. Только ехидный прощальный смешок повис в темноте.
«Да он хуже, чем Феймайер!»
***
В одном из пригородов столицы, в старинном заброшенном особняке, в большой и просторной зале синим пламенем горел камин. Перед камином в уютном кресле, закинув ногу на ногу, от души хохотал тот, с кем Уинди только что говорила. Отсмеявшись, он подпер щёку рукой и уставился в огонь.
— А ей палец в рот не клади. Семейное.
Он щёлкнул пальцами. Сбоку тихо скрипнула дверь.
— Господин Дальциэль, — вошедший почтительно склонился.
— Узнай, где веер Мии Эйрис. И распорядись, чтоб начали готовить яд.
— Да, господин. Что-нибудь ещё?
— Приведите кого-нибудь аппетитного. Я ужасно проголодался.
— Будет сделано, мой господин.
Слуга с поклоном удалился, а его господин закрыл глаза, словно о чём-то задумался.