6
После того случая я больше никогда не видел своих друзей и врагов. Туза и Ганса посадили в тюрьму на шесть лет без права досрочного освобождения. Честно, мне их даже было немного жаль. Оказалось, что за рулём в ту роковую ночь был Ганс, но всю вину на себя взял Туз. Он утверждал, что они выпили больше должного и попробовали впервые тяжелый наркотик. На суде Ганс заплакал, когда объявляли приговор. Я впервые увидел, как парень, который держал всех мальчишек в страхе, потух, сдался. Его слезы падали на рукава кожаной куртки, которые он не спешил вытирать. Когда ему дали последнее слово, он сказал лишь одно: "Прости меня, мама". Но судья оказался непоколебим в своём решении.
Эван перешёл в школу для мальчиков в Блумфилде. Я даже не знал, что в таком маленьком городке можно сыскать подобную школу. Я слышал, что его отец умер в пожаре, а мать кодировалась. Но больше о его семья я ничего не слышал. Однажды лишь я видел его через несколько недель после того случая в парке с Клэр. Они сидели в обнимку на скамеечке, целуясь и беседуя, словно Клэр не была опорочена взрослым мужчиной. Слух ведь оказался правдой.
Труп Вестона похоронили в местном кладбище рядом с его матерью. Я пошёл туда через несколько дней после похорон и выскреб на его могильном камне надпись: "Тебе там не место" и положил ему новую клетчатую рубашку, которую купил на последние деньги.
Стив получил от своего отца, когда тот узнал, что он обманул его, сказав, что будет в ту ночь ночевать у тетушки. Отец поколотил его до смерти, после чего Стив попал в больницу. Он звонил мне лишь раз и впервые в своей жизни я не ответил ему. Спустя несколько недель после его выписки, он со своей тетушкой уехал в Иллинойс с надеждой, что там ему гарантирована новая жизнь. Стив прислал мне открытку и подписал её аккуратным почерком: "Я жду тебя, Тодд".
Но я ему ничего не ответил.
Впрочем так я и остался один в этом крошечном городе без друзей. В школу я перестал ходить. Целыми днями я проводил в своей комнате, пересматривая свои старые комиксы и переключая программы по телеку с безразличным выражением лица. Также впервые я познал все прелести онанизма, которые открылись для меня в дождливую субботнюю ночь, когда нашёл у себя те журналы, найденные однажды Стивом у своего отца. После этого мне приснился кошмар, как мужчина в тёмном плаще забирает мои журналы и сжигает их, а потом горю, и я в этом огромном котле стыда. Тогда я проснулся в холодном поту, обхватив себя обеими руками, и заплакал. Лишь выпив несколько таблеток снотворного моей матери, я уснул.
На следующее утро я проснулся глубоко подавленным, не выспавшимся, раздражённым. Мама приготовила на завтрак кашу, которую я слил в унитаз, как только обнаружил в ней кусочки сырого мясо. Я спросил мать, что делает мясо в моей каше, на что она ответила невозмутимым голосом:
– Я не знаю, – и продолжила вышивать икону.
Съев бутерброды с маслом, которые я приготовил на скорую руку, я решил пойти сегодня в школу. Все-таки пришлось это сделать, ведь я не был там уже больше двух недель, а говорить, изображая мамин голос, что "мой сын, Тодд Дюфренс, сильно заболел и не придёт в школу" уже надоело.
Я вышел из дома с ужачным настроением. Все из рук валилось. Я решил идти через железнодорожную дорогу, потому что путь через неё был намного короче. Дорога была не самой ровной; овраги и маленькие ямы, о которые я постоянно наступал злили меня, и я от злобы швырнул свой рюкзак со всей силой в поезд. В нем никого не было. Вокруг меня никого не было. В моем сердце тоже никого не было. Я снова дал волю своим эмоциям и заплакал. Я ругал свою жизнь за то, что она не такая, как у всех подростков. Я ругал свою мать за то, что она больна шизофренией, а не здорова, как все остальные матери. Я ругал себя за то, что я – это я. Я ненавидел всё.
Но позже я расслышал в этой тишине, в которой был слышан лишь мой плач, чей-то мужской храп. Он исходил из дальнего депо, и я пошёл туда. На рельсах лежало пьяное тело бродяги, от которого воняло хуже мертвечины. В его руке была бутылка недопившего пива, а в другой – сигарета. Он открыл свои слипшиеся от долгого сна глаза и спросил меня сонно:
– Могу отсосать за 20 долларов.
Я замер. Я долго вглядывался в глаза этого бродяги, пытаясь найти, что сказать, но он, не дождавшись моего ответа, снова заснул. Его грудь то вставала, но отпускалась, дыхание было монотонным, а зрачки сквозь веки смотрели по сторонам. Я заметил камень, лежавший у моих ног. Взяв его в руки, я долго ещё решался, но мой мозг был уже отключён.
Я убил человека.