СЧАСТЛИВЫЕ

21 октября 1996 год, Большой зал

Двери Большого зала оставались открытыми на протяжении всего завтрака, и Малфой каждый раз пытался не поднять глаза, когда в этот проем входили люди.

Он невольно бегал взглядом по столу, где было слишком много тошнотворного скопления уродливых цветов, и каждый раз, не находя там своей цели, все сильнее напрягался.

Спустя выматывающую ночь, в которой было сделано немало ужасающих и неподвластных объяснению для Драко действий, исходящих преимущественно от него, он перестал пытаться отыскать какой-то смысл всех своих поступков и решил забыть все это точно так, как и хозяйка данного кошмара.

Он скользнул рукой во внутренний карман надетой мантии и сомкнул свою ладонь на палочке.

Обливиэйт, Экскуро, Эпискеи — ее жизнь продолжится без изменений, будто ничего и не было.

Его ментальные чары сильны — Грейнджер даже не заподозрит.

Если...

Если только его древко не дрогнуло. В тот момент.

«Как я буду жить с этим, Малфой?»

А его воспоминания были свежи.

Никак, Грейнджер. Ты вряд ли бы смогла.

Драко видел это, чувствовал и понимал, пока смотрел ее воспоминания. Она бы никогда не примирилась с этим; она бы не смогла с подобным крестом жить.

Он знал об этом чувстве слишком хорошо.

Все то, что он имел, рассыпалось и раскрошилось.

Он знал, как чувствуется жизнь, в которой ты ни капли не владеешь этой жизнью.

Он знал, как чувствуется осознание того, что ты... убил.

Тогда неважно было, что они враги, по общему определению; что ненавидят и не переносят общества друг друга; что он не тот, кто поступает благородно; что она та, кто не должна была перед таким предстать.

Он дал свободу той, которой смог.

Он дал выход тому, кого спасти было возможно.

В отличие от него самого.

Он запятнался в том, что не очистить никогда, и жить с подобным сможет.

А Грейнджер — пусть сияет до конца.

— Ты слышишь меня? — заставляя Драко вынырнуть из своих мыслей, Пэнси спросила. — Ты какой-то рассеянный в последнее время. Что-то случилось? — участливо она произнесла. — Знаешь, ты можешь поделиться со мной.

— Ешь свой завтрак, Пэнси, и отвали от меня.

Он знал о чувствах Паркинсон. Прекрасно.

Но ни ответить на них, ни принять не мог.

— Блять, что с тобой не так?

Как только он перешагнул порог Большого зала, ладонь Блейза легла на плечо.

— Отъебись, Забини.

— Нет, ты выслушаешь меня, — Блейз с остервенением рявкнул.

На несколько мгновений Малфой опешил.

— У тебя что-то происходит, и ты не можешь рассказать. Я понял, — начал негромко Забини, — но не надо отталкивать тех, кто готов тебе помочь хотя бы тем, что будет рядом. Ты не одинок, Малфой. Ты не видишь.

Драко замер.

По телу пробежала дрожь, и он непроизвольно стиснул зубы.

Раньше Забини никогда себе подобного не позволял.

Как и все слизеринцы — в общей массе.

Говорить столь громкие слова — о преданности, чувствах — слишком... по-хаффлпаффски?

— Подотри сопли, Забини. И отъебись, — вырвавшись из захвата, Драко бросился по коридору прочь.

Он должен был так сделать.

Должен.

Нет, он не был благодетелем. И мучеником не был.

Он обычный трус. Слуга.

Безвольный.

И поставить кого-то еще на линию мишени только потому, что они будут рядом с ним...

Он был не в силах защитить свою семью.

Он был не в силах защитить даже себя.

Чем меньше у него людей, что будут рядом, тем больше вероятности того, что они будут жить.

Он не затащит в преисподнюю того, кто был готов остаться, даже несмотря на то, как Драко себя вел.

Его самым большим подарком будет жизнь.

А с одиночеством он справится.

Осталось не так много.

Драко был уверен, что Волан-де-Морт устранит его. Разумеется, после того, как он исполнит все, что тот попросит.

Устранит.

Но перед тем... Реддл организует Драко грандиозное, публичное и ужасающее шоу.

Он будет убивать ее у него на глазах. Пытая так, как делал перед ним уже не раз.

Он будет наслаждаться, а потом... Быть может, он прикажет Драко самому наставить палочку... на маму.

Драко был наивен, когда полагал, что выжженная Метка на предплечье сможет что-то изменить.

Как бы он ни старался, как бы усердно он уже ни убивал для Реддла, ни пытал того, кого ему сказали, — этого не хватало, чтобы ее спасти.

Он ненавидел Люциуса за то, что тот не смог никак этому помешать.

Он ненавидел Люциуса, потому что...

Люциус не знал.

Нарцисса умоляла Драко ничего ему не говорить.

Нарцисса умоляла... и он сдался.

Отец искал во Франции приспешников для новой власти. Он не ослушивался ни единого приказа повелителя после того, как провалился.

Он даже не пытался помешать, когда ему сказали, что его расплатой будет сын.

Для него являлось честью, что его наследника избрали в такой круг. Возможно, он был счастлив.

Нарцисса каждый раз просила Драко убежать, оставить все и скрыться в мире, что далек от психопатов и войны. Она была готова организовать его побег и укрыть всеми возможными защитными и маскирующими чарами.

Но не успела это совершить.

Том Реддл был искусным манипулятором и прекрасным стратегом. Он точно знал, куда давить, чтобы добиться большей боли.

Драко не успел даже понять, когда ее схватили.

Он подозревал, что она сделала это сама. Он был уверен, что его мать просила у Волан-де-Морта свободы для него.

Он был уверен, она умоляла, чтобы Реддл дал Метку ей, а не ему.

Но Темный Лорд бы ни за что не упустил такого шанса взять свой козырь и пустить в игру.

Он понял, что добьется большего, имея у себя того, кто будет подчиняться, следуя под гнетом страха, а не мнимой преданности.

Он не был глуп; он всего лишь был опьянен и одурманен властью.

Драко был согласен на все, что ему предложили в тот момент, когда увидел, как ее пытают на полу. Он плакал и кричал о том, что сделает все то, о чем его попросят; он задыхался и бросался, вырываясь из тисков, к ее измученному телу посреди гостиной Мэнора, что стал пристанищем для этого жестокого ублюдка, пытающегося захватить весь мир. Темный Лорд улыбался, направляя палочку в нее, и мерзко рассмеялся, когда добился своего.

Нарцисса была под Силенцио, но он не мог не видеть, как она пыталась докричаться до него, с залитыми солеными дорожками, что были раскаленным пламенем на его сердце и ее лице. Она пыталась помешать, но было слишком поздно.

Та боль, что жгла его предплечье, была ничем, взамен которой он все это совершил.

Он обещал, что вытащит ее, спасет и будет извиняться, пока не рухнет мир, что был вокруг. Он обязательно исправит это. Он сделает все то, что он уже не смог.

Когда Лорд удовлетворенно усмехнулся и исчез, оставив Драко с матерью наедине, они рыдали оба посреди разрушенной и невозвратной жизни, что оставалась мерзкой Меткой на его руке.

— Прости меня, мама. Прости меня.

— Драко, сынок... Зачем ты это сделал? Зачем ты это сделал?

— Прости меня, мама. Прости.

Через неделю он убил впервые.

Его стошнило, и он еле удержался, чтобы не лечь с застывшим телом юной магглы, что стала его первой жертвой, оставшись на зрачках зеленой вспышкой навсегда.

Все остальные Пожиратели смеялись, склонившись над его лицом, что оказалось белым.

Волан-де-Морт стоял в восторге.

Его участливая собачонка, что бегала и ластилась к нему без остановки, тоже радостно смотрела на племянника, который стал мужчиной на ее глазах.

Он попросил ее о помощи, и она помогла.

Вернувшись в Хогвартс на неделю позже, он был обучен и готов.

Убив с тех пор и изувечив стольких, что он не стал считать, ему было плевать на все, что происходит рядом.

Ему было плевать, пока он не столкнулся с ней.

7 сентября 1996 год, коридор на восьмом этаже

Время после отбоя двигалось к полуночи, пока он медленно ступал по направлению к Выручай Комнате.

Драко был в шаге от стены, что открывала двери тем, кто в ней отчаянно нуждался, когда оттуда вдруг внезапно появилась та, кого он меньше всего ждал.

Грейнджер.

Она мгновенно замерла, еще не видя никого, кроме кромешной тьмы и тихого пространства, и резко повернулась в сторону, где притаился Малфой.

Ее глаза расширились в секунду до того, как из ее внезапно рухнувшего на пол тела вырвался истошный крик.

Она визжала и дрожала, прислонив ладони к сердцу и свернувшись на полу в клубок.

Драко застыл на месте.

— Грейнджер, ты чего?

Она не прекращала завывать и содрогаться, даже когда ее окликнул Малфой. Она вообще не замечала ничего, кроме своей невнятной и необъяснимой для него агонии.

В нее как будто кинули проклятие.

В нее как будто запустили Круциатус.

Он видел это слишком часто, чтобы подобного не различать.

— Грейнджер, что с тобой?

Он делал это слишком часто, чтобы не броситься к ней и не взять дрожащую фигуру в свои онемевшие от страха пальцы.

Драко склонился над ходящим ходуном и оглушающе кричащим телом, но Грейнджер даже не заметила его, сидящего у ее ног.

Она рыдала, корчилась и задыхалась.

Что, блять, она там делала за этой каменной стеной?

— Грейнджер, что случилось? Что мне сделать? Что с тобой?

Он в панике пытался развернуть ее лицо и оглядеть свернувшуюся тушу, ища причину ее приступа и то, как это можно прекратить.

Она внезапно замерла и распахнула веки, заглядывая без ошибки прямо в его затонувшие в бессвязном замешательстве глаза.

— Как... Как ты терпишь это? — она сомкнула свою ледяную и дрожащую в бессилии ладонь на его держащим ее запястье.

Драко непонимающе свел брови на своем лице.

— Что?

— Как ты терпишь эту боль? — прошептала она за мгновение, как ее разум рухнул.

Малфой мгновенно поднял ее на руки и, все еще не находя ответов на все то, что только что пришлось ему увидеть и местами даже пережить, понес в больничное крыло.

Помфри спала на стуле в своей каморке и не видела того, кто ей положил на койку, возможно, уже бывшую звезду их лучшего на свете факультета.

Драко со всей своей имеющейся силой хлопнул дверью, выйдя из стерильного пространства, и услышал, как из каморки выбежала та, кто точно обнаружит Грейнджер и сможет ей помочь, если подобное было еще возможно.

Какого хера только что произошло?

Он бросил все свои составленные планы на явившуюся в темном замке ночь и медленно побрел обратно в спальню, решив вернуться на восьмой этаж потом.

Он был благодарен Белле и природной окклюменции, что оказалась его сильной стороной, за то, что он владел подобным даром и сумел его развить и пользоваться идеально.

Драко мгновенно опустил все свои стены и не дал случившемуся чем-то ему помешать.

Плевать, что с ней.

Плевать, что ее уплывающий и нездоровый разум выдал в приступе беспамятства и боли.

Плевать, что только что произошло.

Вернувшись в подземелья, он принял зелье Сна без сновидений и провалился в темноту, заставив эту не имеющую смысла сцену исчезнуть из его болезненно пульсирующей головы.

***

Теперь, когда случившееся снова повторилось, окрасившись в солоноватый и железный вкус, Драко всерьез задумался о том, что Грейнджер для него — очередное проклятое испытание в году, а может, и на финише всей жизни.

Его прикрытый разум медленно воспроизвел все то, что он заставил его скрыть, и в этот раз Драко пришлось задуматься и попытаться разобраться.

У Грейнджер был секрет. И очевидно, что не тот, который скрыт за заклинанием его руки.

С ней что-то происходило.

Она кричала про кольцо, когда ввалилась к нему ночью и заметалась в приступе, как это было в первый раз.

Ей полегчало с возвращением кольца на палец, и она пришла в себя — почти мгновенно. Насколько это было при произошедшем для нее возможно.

Кольцо.

Оно определенно сдерживало что-то.

Что-то, что скрывалось в ней.

Было ли на ней кольцо в тот день, когда они встретились в сентябре?

Он не мог вспомнить.

Вероятно, нет, если она, столкнувшись с ним, зашлась в агонии и крике.

Все эти дни, что они были на уроках, подобного не проявлялось в ней.

Неважно, даже если он не обращал внимания на то, что происходит.

Такое он бы вряд ли не заметил.

Такое вряд ли не заметили бы все вокруг.

Что послужило причиной для подобных приступов?

Это был он?

Но почему?

Она спросила: «Как ты это терпишь?»

Поверь мне, Грейнджер, тебе нужно было уточнить.

Она имела в виду боль от Метки?

Это она так повлияла на нее?

Пожиратель.

Напавший на нее был Пожирателем, который явно повернулся разумом на Грейнджер.

Что он там говорил?

«Снимай свое колечко, сладкая, и сделай свое дело».

«Ты уникальная, ты знаешь».

«Я чувствую, как ты соединяешься со мной».

Драко мгновенно попытался вспомнить, что он ощутил, находясь в ее голове.

В те минуты он постарался отодвинуть все ее эмоции, чтобы не утопить себя в потоке паники, которая была побочным светом от случившегося с ней, и рисковала хлестнуть в него, закрыв собой просматриваемую в тот момент картину.

Но, приложив немалые усилия, он вновь воспроизвел все то, что чувствовал ее заблудший разум — именно тогда.

Там были однозначно страх, смятение и паника, явившие себя достаточно отчетливо.

Но были еще удовольствие, желание и торжество.

Грейнджер вряд ли бы по доброй воле в подобной ситуации была согласна это ощущать.

Так вот оно что.

Эмпатия.

Она почувствовала его боль. Все то, что он блокировал внутри и с чем давно и безвозвратно примирился.

Что, Грейнджер, не понравилось?

— Малфой! Смотри, куда идешь.

Мне тоже.

— Грейнджер, — раскрыл в улыбке свои зубы Малфой, столкнувшись с фурией, что врезалась в него.

Над ними кто-то насмехался или она действительно его проклятие или урок?

— Куда спешишь? Спасать своих дружков от всех невзгод и трудностей в их жизнях?

Он оглядел ее и не заметил никаких намеков на вчерашний вид или на признаки того, что она упадет в беспамятстве и крике.

На ее пальце виднелось кольцо, которое в прошлую ночь не привлекло его замыленного взгляда.

Серебряная змейка.

Змейка, Грейнджер? Ты полна сюрпризов.

Ее пальцы напряглись, когда она заметила направленный на свои руки взгляд.

— Не твое дело, Малфой, — проносясь своими туфлями, что отдавались стуком по его вискам, она ушла, заставив Драко удовлетворенно хмыкнуть и вернуться к мыслям лишь о том, что было для него действительно на данный момент важно.

Нарцисса.

Он не знал, как организовать ее побег без привлечения людей со стороны. Он мог сказать об этом Люциусу, но он пообещал ей, что не скажет.

Больной ублюдок каждый раз пытал ее, даже когда Драко приносил для него важные известия — лишь потому, что это доставляло ему радость.

Тогда Драко принял решение, что единственная возможность обыграть Реддла — притвориться.

Когда его учила Беллатриса, она не поскупилась на уроки разума — незабываемые и болезненные.

Она не только обучила его всем приемам пыток и убийств вкупе с окклюменцией, она заставила его понять, что все эмоции для него грех. Табу. Непозволительная роскошь.

Волан-де-Морт читал его как детскую книжонку и знал, что как бы Драко ни пытался скрыться своими действиями для него, он делал это в страхе за Нарциссу.

И он пытал ее еще, чтобы огонь в его отчаявшемся псе не догорел и продолжался.

Тогда ему пришлось убить в себе все то, что делало из него человека. Давая себе передышку только с ней наедине.

— Мама, прости меня. Прости меня, что я не смог ничего сделать. Я вытащу тебя, я обещаю, мама. Пожалуйста, немного продержись.

Целители, что приходили к ним после их общих пыток, которые телом переживать пришлось лишь ей, в бессилии качали головами и говорили, что ей нужен отдых и покой, чтобы восстановиться.

Она держала Драко за руку и умоляла. Каждый раз она молила бросить ее и сбежать.

— Я не брошу тебя, мама. Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, прости.

Она умирала. Медленно и разрушительно.

Ее разум и тело не выдерживали того количества пыток, которыми кормил ее Волан-де-Морт.

С каждым разом становилось хуже.

Даже зелья, выписанные ей лучшими целителями, не давали полного эффекта при постоянных повторяющихся пытках.

У него кончалось время.

У нее кончалась жизнь.

Смотря на скорченную в судорогах Грейнджер, Драко мгновенно вспоминал все то, что заставлял свой разум скрыть хотя бы ненадолго.

Он видел и пытал других. Использовал все три заклятия, что в будущем могли заставить его заключиться в Азкабан.

Ирония.

Как будто он бы дожил до подобного момента.

Но он не мог понять, почему, сталкиваясь с Грейнджер, он бесконтрольно разрушал свою защиту. Почему в образе измученной лохматой заучки он видел ее крик. Почему в те разы, когда Драко бросался к этой сумасшедшей, он вспоминал отчаянные пытки той, к которой каждый раз он броситься не мог, стоя безвольной статуей и молча наблюдая.

Хватит.

Прогнав навязчивые мысли, Драко снова опустил свой блок.

Теперь, когда он знал тайну Грейнджер, он должен был контролировать себя сильнее.

Ему не показалось, что она подозревала его в чем-то. Он сомневался, что она хоть что-то помнит о той ночи в сентябре, а про вчерашнюю — и так подавно.

Она не станет для него препятствием или помехой. На этом его благородные мотивы кончились по отношению к лохматой голове.

Он унесет ее секреты в ад, откуда ему виднелись вспышки, и будет верить в то, что для него хотя бы чья-то жизнь не станет сделанной ошибкой.

Зайдя в кабинет зельеварения, он приготовился к еще одному бесполезному, отчаянному дню, что станет для него очередным заколотым гвоздем на крышке гроба.