СЧАСТЛИВЫЕ

11 сентября 1996 год, кабинет МакГонагалл

— Профессор, я могу войти?

После очередной попытки незаметно улизнуть из гриффиндорской спальни, Гермиона окончательно пришла к тому, что ей нужно пространство.

Как это совершить, она не представляла.

Ей был известен лишь один возможный способ, и она пыталась его ухватить.

— Мисс Грейнджер, — в тоне профессора не прозвучало удивления.

— Я хочу стать старостой школы. Я слышала, в этом году вы отказались от этой идеи, но я бы хотела взять на себя эту роль, — выпалив на одном дыхании, Гермиона мгновенно кинулась в огонь, как только дверь за ней закрылась.

Минерва посмотрела на нее из-под очков с отчетливым и явным скептицизмом.

— Мисс Грейнджер, вам не хватает нагрузки?

Поджав губы, Гермиона стала нервно теребить ткань рукава.

— Если мне не изменяет память, — начала Минерва, приподнимаясь из-за стола и становясь вперед, — в прошлом году я предлагала назначить вас старостой вашего факультета, и вы отказались. Мисс Браун и мистер Томас отлично справляются со своими задачами в данный момент. У нас нет необходимости в старостах школы, если все факультеты управляются между собой.

Гермиона глубоко вдохнула и подняла глаза, поняв, что врать ей больше не имеет смысла.

— Я хочу жить в отдельной Башне.

— Зачем? — прищурилась МакГонагалл.

— Мне нужно личное пространство.

— Мисс Грейнджер, полагаю, что вы объяснитесь, — скрестив свои длинные пальцы между собой, выжидающе спросила женщина.

— Есть определенные обстоятельства, детали которых я не могу раскрыть вам, профессор... Но я прошу вас поверить мне и помочь.

Минерва ощутимо напряглась и подалась вперед.

— Мисс Грейнджер, что происходит?

— Просто позвольте мне переехать в Башню. Я обещаю, что все объясню, когда придет время, но сейчас я прошу вас просто... Просто поверьте мне.

— Что произошло в Новой Зеландии, Гермиона?

Она испуганно взглянула в ее серьезные глаза.

— Извещение о нарушенном законе пришло в школу летом. Я была удивлена.

Гермиона замотала головой и стиснула ладони в кулаки.

— Я... Я не могу сказать... Пожалуйста, — она подняла налившиеся нераскрытыми словами веки на обеспокоенную женщину и выдавила из себя с трудом: — Я расскажу вам, обещаю... Я расскажу, но не сейчас... Пожалуйста.

Ее декан так долго изучала бледное лицо застывшей Гермионы, что это заставляло ту чувствовать себя прожженной.

— Можете составлять график дежурств и заполнять бланки. В патрулировании нет необходимости, этим уже занимаются старосты факультетов, — спустя пронесшуюся вечность произнесла встревоженно Минерва.

Гермиона была готова упасть в обморок от напряжения.

— Если бы это были не вы, мисс Грейнджер, я бы никогда подобного не разрешила.

— Спасибо, профессор, — она облегченно выдохнула и стала отступать назад.

— Я надеюсь, что вы объяснитесь, когда сочтете нужным, — бросила МакГонагалл ей напоследок.

— Конечно. Конечно, профессор. Спасибо.

— Вы найдете достаточно весомую причину, чтобы обосновать это своим друзьям?

Гермиона застыла с дверной ручкой у себя в ладони.

— Конечно. Спасибо вам, профессор.

Выйдя за дверь, она услышала, как за ее спиной захлопнулись портьеры.

***

— Гермиона, твои вещи пропали!

Вернувшись в гриффиндорскую Башню, она столкнулась с Роном.

— Они не пропали, Рон. Их просто переместили эльфы.

— Гермиона? Ты... Ты уезжаешь? — обеспокоенно спросил Гарри.

— Меня назначили старостой школы, — легко бросила она. — Я переезжаю в отдельную Башню.

— Что? — Рон шокированно выпучил глаза и подошел вплотную.

Гарри недоверчиво взглянул на ее силуэт.

— Разве Дамблдор не сказал, что в этом году Хогвартс отказывается от этого? Что будут только старосты со своих факультетов?

Гермиона напряженно пожала плечами и отступила на шаг.

— Не знаю. Вероятно, решение изменилось.

— Но почему ты, Гермиона?

— Кто будет старостой мальчиков? — возмущенно спросил Рон.

— Никто. Я буду выполнять обязанности за двоих.

— С ума сойти, Гермиона! Это же ненормально!

— Меня все устраивает, Рон.

Гарри хмуро оглядел ее своими изумрудными глазами и тихо усмехнулся, как будто понял чью-то шутку.

— Гермиона, может, ты все-таки откажешься?

— Рон, ты не мог бы оставить нас с Гарри наедине?

Рон замер на мгновение, но спустя два неровных вдоха сжал ладони в кулаки и гневно посмотрел на друга.

— С Гарри?

Она устало выдохнула.

— Да, Рон. Пожалуйста.

Он фыркнул, стиснув челюсть.

— Как скажете.

Звук хлопнувшей двери их почему-то не заставил вздрогнуть.

— Ты сделала это сама, — Гарри твердо сказал. — Ты нарочно попросилась.

Гермиона виновато сжала губы.

— Что с тобой происходит, Гермиона? Почему ты не расскажешь нам? Почему ты не расскажешь мне?

Ее глаза наполнились слезами.

— Гарри...

— Мы всегда были вместе, Гермиона. Мы всегда были командой... Но я не узнаю тебя больше.

Она пыталась делать вдохи, но они не проникали в ее тело.

— Мы бы никогда не отказали в помощи, если она тебе нужна. Почему ты делаешь все это? Что изменилось? Почему ты стала той, кто ты сейчас?

Она могла бы подойти к нему, обнять и выплакать всю боль, что в ней отчаянно скопилась.

Она могла бы рассказать ему о том, что с ней произошло.

Она могла бы утонуть в руках заботливого друга.

Но...

Всегда присутствовало «но».

Ужасное. Избитое до боли.

Но...

Она не делала этого.

Не могла.

Гарри жил страхом о войне.

Он жил мечтами о покое и любви.

Он верил, но боялся.

Он двигался к цели, но был готов упасть.

Гарри бы никогда не захотел быть избран.

Гарри бы никогда не захотел борьбы, не будь она ему написана на сердце.

Не будь она оставлена на его лбу.

Он беспокоился о ней.

Он беспокоился о той, кто была рядом каждый раз, когда нужна была подмога.

Он беспокоился о той, кто стала частью его предназначенной борьбы.

Он беспокоился... но не о ней.

Гермиона знала, что это эгоистично; понимала, что сейчас не время для обид, но чувствовать все это каждой клеткой раненного тела, ощущать, имея на руках ответ, отчетливо и ясно, не теряясь в мыслях, было... слишком.

Слишком сложно, слишком тяжело и слишком невозможно.

Она не стала бы обрекать на подобное того, кто был на грани худшего из худших; кто беспокоился о мире и его судьбе; кто был не тем, кто встретился однажды; кто будет тем, кого она отпустит от себя.

Гермиона не могла дать ему очередной нарушивший покой осколок, готовый растерзать его уже израненную сущность.

Ей нет нужды обременять кого-то тем, чего ей перед ним не изменить и не исправить.

И она... не будет той, которая его разрушит.

Она не станет той, которая добьет.

Заставив свои легкие работать через силу, Гермиона вдохнула и зажмурила глаза.

Открыв их через восемь рваных вздохов, она сипло прошептала:

— Я просто выросла, Гарри. Детские мечты должны остаться в детстве.

Гермиона подошла к нему и осторожно провела ладонью по его растрепанным и неуклюжим волосам.

— Ты навсегда останешься моим первым другом, Гарри Поттер.

Оказываясь в одинокой Башне ночью, Гермиона плакала и думала о том, что той мечте, которая ей каждый раз спадала с неба, было не суждено явиться в срок.

22 октября 1996 год, Башня старост

У нее не укладывалось в голове, что это Малфой.

Может, она ошиблась? Там был кто-то еще, а она не заметила?

Как бы ей ни хотелось обмануть себя, она прекрасно понимала, что это не так.

Малфой.

Но он выглядел... Нормально.

Надменно, как всегда.

Он был в этом году немного тише, чем обычно, но...

Нет.

Он был в этом году, по крайней мере, до сих пор...

Чрезвычайно тих.

Он ни над кем не измывался, не подначивал, не унижал.

Он будто бы вообще не замечал ни их, ни всех других.

Гермиона стала судорожно вспоминать все то, что видела в нем в эти дни.

Один.

Ни с кем не разговаривал.

Появлялся в начале завтрака, обеда, ужина и исчезал через несколько минут.

На лекциях не отвечал и сидел один.

Его как будто... не было.

Что с ним случилось? Он заболел?

Для Гермионы оставалось тайной за семью печатями, какими способами он скрывал все то, что у него внутри горело.

Какие чары он использовал, чтобы все это скрыть?

Как он способен вытерпеть все это?

Теперь ей стало ясно, почему ее сознание было отключено и предпочло забыть.

Должно быть, то, что она снова ничего не помнила, защитная реакция распластанного тела, и она была рада, что ей это не пришлось еще раз пережить.

Когда она сняла кольцо на краткий миг, что ей по силе мог разрезать череп, она была погружена лишь в то, что ей удастся обнаружить.

Но, вспоминая силу, хлынувшей в нее адской боли, она была удивлена, что не упала замертво, и втиснула свое кольцо на чудом не трясущиеся пальцы.

Гермиона не смогла выдержать и двух секунд, которые остались для нее навечно в памяти, а приступы, которые уплыли от нее, заставили ее сознание покинуть разум.

С подобным было невозможно жить.

Как он способен вытерпеть все это?

Вернувшись в Башню, Гермиона бросилась листать дневник, который изучила вдоль и поперек, и точно знала, что подобное там не упоминалось.

29 июля 1981

Нельзя забрать укоренившиеся чувства. Даже облегчив силу и свернув потоки, остаточные импульсы вновь образуют сферу, подобно опухоли, что внутри. Абсолютный контроль над разумом возможен с применением лишь Темной силы.

5 июня 1982

Исцеление требует мощнейшей концентрации и безоговорочного подчинения. Необходимая затрата может быть возмещена лишь добровольным соединением с реципиентом.

19 февраля 1979

Окклюменция значительно облегчает переносимость как чужих, так и собственных потоков.

14 декабря 1984

Ритуал очищения души невозможен без энергетической подпитки, взятой извне. Используемые силы могут разрушить разум эмпата, если они не связаны между собой и не укоренились безвозвратно.

21 августа 1986

Некоторые души не суждено спасти.

Гермиона раздраженно хлопнула руками по кровати и отбросила тетрадь.

Здесь не описывались случаи с реальными людьми и ситуации, которые пришлось пройти хозяину того же горя, что и у нее.

Она нашла подробные и точные инструкции, как это можно подчинить, связать и применить на людях; какие способы, возможности и силы будут ей даны.

Все это требовало времени. Годы, учитывая записи, что длились не один десяток лет.

То, что она сумела применить и попытаться под себя подстроить, казалось ей ужасно сложным и не проявляющим успех.

Гермиона даже не могла проверить, удалось ли ей хоть что-то подчинить, учитывая, что кольцо она больше ни разу не снимала, находясь с другими и в толпе.

Но в дневнике ни разу не упоминались люди. Не было ни описания того, как это проходило у хозяина тетради, ни того, какие неудачи он впервые с этим пережил.

Записи были с выверенной информацией.

Отточенной, проверенной и обреченной на успех.

Ей было интересно, кто являлся издателем и автором. Кто тот человек, который это пережил?

На выцветшем пергаменте не было ничего, что ей бы подсказало: ни имени, ни символов, ни одного намека на свою личность, что ей бы указал ее безликий проводник.

На следующую ночь она опять отправилась на Башню и вновь наткнулась на туманный силуэт, что возвышался своим образом над потаенным миром.

Гермиона бесшумно наблюдала за ним каждый вечер.

Он появлялся ровно в полночь. Обычно он не делал ничего, кроме бесцельного стояния у края Башни, опершись пальцами на жесткие перила.

Малфой проводил там час или чуть больше и уходил.

Гермиона всегда использовала Дезиллюминационные чары и пыталась не дышать так громко, как могла. Она никогда не подходила близко, наблюдая за его размытым силуэтом с расстояния, что не могло ее определить.

Однажды она решила проверить свою теорию о том, где он бывал до того, как появлялся на Башне.

Выручай Комната.

Она была права.

На занятиях и днем Гермиона старалась незаметно каждый раз взглянуть на бледное и посеревшее худое тело, в отчаянных попытках выискать ответ или подсказку — что ей делать с этой тайной?

Она надеялась, что он ни разу ее не заметил.

И не заметит впредь.

***

В начале ноября Малфой пропал.

Она, как обычно, появилась около ступеней, что вели наверх, и поняла, что там стояла пустота, а не его прикрытый образ.

Гермиона испугалась и влетела вверх по крутой лестнице, надеясь его обнаружить.

Но было пусто.

Почему он не пришел?

Простояв там час, она ушла к себе обратно и потерялась в мыслях лишь о том, появится ли Малфой завтра.

4 ноября 1996 год, коридор на четвертом этаже

— Гермиона, стой! Мы можем поговорить?

Услышав за спиной знакомый голос, она нехотя остановилась и преподнесла свой взгляд.

— Рон, я сейчас немного спешу. Давай в другой раз, — отмахиваясь от него и собираясь отступить, проговорила Гермиона.

— Хватит!

Он мигом оказался около нее вплотную и схватил за локоть, потянув к себе.

— Мы поговорим сейчас. Ты кормишь меня завтраками с сентября. Я каждый раз пытаюсь подойти к тебе, и каждый раз ты убегаешь. Что с тобой не так? Где ты постоянно пропадаешь?

Гермиона вырвалась из его хватки и мимолетом оглянулась на зевак.

— Ты знаешь, что я староста. У меня есть обязанности.

— Не ври мне, Гермиона. Ты ведешь себя странно, — он вновь приблизился к ее лицу, но не рискнул к ней прикоснуться. — Что с тобой происходит?

— Это с тобой что происходит, Рон? Почему ты считаешь, что можешь общаться со мной в таком тоне?

— Ты вынуждаешь меня! Ты вынуждаешь меня делать это, — его крик разнесся по каменным коридорам и срикошетил в тех, кто начал обсуждать их развернувшуюся сцену. — У нас все было хорошо, пока ты не уехала на лето и не вернулась неизвестно кем. Что там произошло? Ты не написала мне ни одного письма. С тех пор, как ты вернулась в школу, ты отдалилась и ведешь себя со мной и с Гарри так, как будто мы чужие люди. Как будто мы не лучшие друзья. Как будто мы не что-то большее.

— И как давно ты решил это за меня?

— Что?

— Ничего, Рон. Сейчас не место и не время для твоей сцены. Я уже сказала, что занята обязанностями старост, поэтому я пропадаю и не провожу так много времени с тобой и с Гарри. Ты также узнал о том, что я сделала это сама, когда я все тебе об этом рассказала. Ты говорил, что понял.

Гермиона не смогла бы это ему объяснить. Не смогла бы объяснить все то, что ей открылось в нем без своей воли.

Он бы не понял. Она сама бы этого не поняла.

Если бы Гермиона вдруг оказалась той, в чьей роли выступали на ее пути друзья, она бы точно предпочла не знать того, что они видят; она бы предпочла не знать, вместо того, чтобы отчетливо и ясно осознать причину холода в свой адрес.

Рон видел в ней все то, чего она ему не в силах предоставить. Рон видел в ней ту, кем ей для него никогда не стать.

Он принимал ее как должное и как незыблемую часть, которая сейчас внезапно отвалилась, нарушая его мир и проводя в нем сдвиг.

Он так привык, что она рядом.

Так... привык.

Но оказалось, что она этого сделать не смогла.

Ей снова было стыдно, и ей снова было гадко, когда она смотрела на того, кто перед ней стоял.

Но самое ужасное во всем этом было именно то... что за всеми слоями этих чувств был страх.

Ей было так невыносимо страшно, что всю свою жизнь она проведет в ненависти к людям и к себе.

Она пыталась пользоваться тем, что выискала в той тетради. Она пыталась отодвинуть это и немного погасить.

Гермиона нашла почти всю оставленную в Хогвартсе литературу, чтобы попробовать тот способ, который обещал ей все забыть. А если не забыть, то на чуть-чуть ослабить.

Окклюменция.

Владея ей, она смогла бы каждый раз не вспоминать. Владея ей, она смогла бы с этим справиться или хотя бы попытаться пережить, отчаянно надеясь не почувствовать в своем сознании того, кого не посчастливилось ощущать ранее.

Но как бы она ни пыталась, ей удавались лишь крупицы возведенных стен, которые могли огородить ее сознание и память.

— Знаешь... Делай что хочешь.

На следующий день Рон прямо перед ней поцеловал Лаванду. Он посмотрел в ее глаза, когда накинулся на Браун.

Она узнала этот взгляд, ведь она представала для него однажды так же, когда просила его посмотреть, идя на бал не с тем, с кем ей хотелось.

Он не смотрел, ведь он не видел.

Она же стала, потому что видела там все.

Гермиона грустно улыбнулась, наблюдая за тем, как Браун обвила тело Рона цепкими руками и утянула их в общую и неосуществимую мечту.

***

Малфой не появлялся в замке уже на протяжении тринадцати дней, и все, что ей удалось выяснить об этом, — это украдкой подслушанный за поворотом коридора разговор в одну из тех ночей, в которые она стояла его призраком на Башне.

— Да пошел ты, Забини.

— Я задел твою тончайшую душевную организацию, Нотт?

— Я понятия не имею, чем занят наш ненаглядный, и тем более не обсуждаю это со своим отцом.

— Какого вы здесь ошиваетесь после отбоя?

— Мы ждем тебя, Пэнси. Не хочешь присоединиться?

— В твоих мечтах, Забини. Вернитесь в подземелья, пока я не доложила.

— Ты разбиваешь мне сердце, дорогая.

Гермиона не могла уснуть.

Щемящее чувство тревоги, которое въедалось ей под кости и не имело никакого основания, выматывало и не оставляло сил.

Она с отчаянием откинула от себя одеяло и решила вновь отправиться туда, где столько дней уже не появлялся Малфой.

Зачем она ходила туда, если ничего не менялось?

Где он?

Почему его не было до сих пор?

Почему никто не упоминал об этом?

Даже его друзья не знали ничего о том, куда пропал их слизеринский принц.

С ним...

С ним ведь не могло ничего случиться?

Не могло ведь?

Она накинула на себя мантию поверх пижамы и вышла в темный коридор.

Гермиона не предполагала, что ей делать со всем тем, что она обнаружила и проживала.

Зачем она следила за ним каждую ночь и продолжала это делать, даже когда его там не было? Почему она беспокоилась о том, что он пропал? Какое ей до него дело и для чего она пыталась о нем все это разузнать?

Но сила боли, что скрывалась в нем и не укладывалась у нее в сознании, какими способами он терпел все то, что ощущал, и выглядел нормально — заставили ее пытаться это разгадать.

Дойдя до Башни, она внезапно замерла.

Малфой.

Он вернулся.

И он...

Что он делал?

Он...

Он же не собирался?..

— Малфой, нет!

Он дернулся и резко обернулся, убирая занесенную ногу с железных перил.

— Какого...

Гермиона за секунды кинулась наверх по лестнице и подбежала к Малфою, наставив на него свои огромные глаза.

Он глухо и безрадостно ей рассмеялся.

— Блять... Мне даже покончить с собой нельзя спокойно?

— Не... Не смей делать этого, Малфой. Не смей!

Гермиона была в ужасе и в шоке оттого, что только что увидела и, чудом оказавшись здесь, смогла остановить.

Она осторожно пододвинулась к нему поближе, не настолько, чтобы прикоснуться, но сохранив возможность кинуться к нему, если он вновь решит встать на перила.

— Какое тебе, блять, дело до этого, Грейнджер? Съебись отсюда и притворись, что ничего не видела.

— Не смей. Не... Не надо! Я знаю, что тебе больно, Малфой, но не смей поступать так!

Он зло оскалился и подошел вплотную сам.

— Ты что несешь?

— Я знаю, что это ты был тем, кого я почувствовала в самом начале года. Из-за тебя рухнула моя защита на кольце и случился приступ. Я знаю, что тебе невыносимо больно, — не контролируя свои слова, отчаянно забормотала Гермиона.

— Что за хуйню ты тут городишь, Грейнджер? Свали отсюда и, блять, дай мне спокойно умереть.

Отходя от нее снова и проводя рукой по разлетевшимся от ветра волосам, он прислонился пальцами к перилам и склонил вниз голову к плечам.

— Я не дам тебе этого сделать.

Ее колотила дрожь.

Если бы она не встала... Если бы она сейчас сегодня не пришла...

— Блять, ты вынуждаешь меня, грязнокровка.

Он мгновенно вытащил свою палочку, которая внезапно появилась у него из ниоткуда, и направил, развернувшись, на нее.

Она была уверена, что ей его не одолеть, не будь он так разбит, растерян и застигнут здесь врасплох.

— Экспеллиармус, — выкрикнула она, вскинув сжатую лозу, за секунду до того, как с его губ готовы были сорваться звуки.

Его палочка приземлилась в ее руку.

— Ну и что теперь, Грейнджер? — он устало вскинул голову наверх. — Сдашь меня директору за попытку неудавшегося суицида?

— Прости, — прошептала она перед тем, как совершить не поддающееся объяснению и абсолютно безрассудное для нее действо. — Петрификус Тоталус, — слова сорвались с ее языка, и Малфой обездвижено упал на деревянный пол.

Гермиона подошла к нему и села на колени.

Убрав серебряную прядку, что попала на его глаза, она склонилась к нему и взглянула в застекленные зрачки, застывшие в немом вопросе.

— Я не знаю, почему я это делаю. Я не знаю. Но я... не дам тебе умереть. Ясно?

Она взяла побольше воздуха в свои легкие и медленно сняла кольцо.

В нее мгновенно хлынули потоки обжигающей боли, что смешивалась в ней со злостью, гневом и отчаянным и жгучим страхом, что исходил и от него, и от нее.

Она не знала, что ей нужно делать.

Она не знала, сможет ли вообще хоть что-то совершить.

Единственный раз, где она участвовала в ритуале, — был взят насильно и не возымел достаточного успеха.

А все то, что она прочла, казалось таким сложным в исполнении и требовало силы, что подчинена безоговорочно и превосходно.

Гермиона не представляла, будет ли после подобного жива сама и будет ли после подобного жив Малфой.

Но все, что ей сейчас осталось, — попробовать помочь тому, кто не оставил ей на остальное шансов.

Гермиона сквозь мерцающую пелену, что заливала веки, положила руку Малфою на грудь в районе сердца.

Она упала своим телом на него после очередной молниеносной вспышки боли.

Она сосредоточилась на том, что ей хотелось сделать.

Отдай мне свою боль, Малфой.

Отдай мне, и я заберу.

Она чувствовала, как ей в каждую молекулу сгорающего тела заливали раскаленный жар.

Давление в ее груди могло взорвать ей ребра и забрать в могилу, одной ногой в которой находилась Гермиона сейчас.

Она не знала, делает ли она это правильно; становится ли легче ее скованному на полу.

Но она продолжала забирать все то, что была способна.

Тебе больше не больно, Малфой.

Я потерплю.

Она не знала, сколько это продолжалось.

Она не знала, виделось ей это или все было наяву.

Гермиона почувствовала, как внезапно ее жар стал заменяться холодом.

Как будто кто-то медленно окутывал ее волной изо льда, что с каждым мигом еще больше застывал, не тая.

Она почувствовала, как расслабилось все ее тело.

Она почувствовала, как внезапно кто-то начал двигаться под ней.

Она почувствовала запахи сандала, кедра и своей мечты.

Она почувствовала, что заснула.