СЧАСТЛИВЫЕ

14 октября 1996 год, Выручай Комната

Гермиона в раздражении упала на едва стоящий стул, когда в очередной раз безуспешно попыталась воссоздать какое-то подобие на действия, что были тонким почерком очерчены в потрепанном и отданном ей дневнике.

Все способы, описанные до нее в тетради, в теории отлично применялись в голове. Но она понятия не имела, будет ли это работать на живом человеке и был ли хоть какой-то у нее прогресс.

Ей было не на ком проверить.

Она ждала, что Комната могла бы ей помочь, поэтому так часто туда приходила, принося с собой возможные ответы и руководство в виде обветшалых рукописей.

Но все, что удалось ей в заваленном забытыми вещами пыльном и вгоняющем в депрессию пространстве, которое ни разу ей не помогло, — это лишь в очередной раз убедиться, что ей нужно либо что-то предпринять, либо перестать пытаться.

В чем Гермиона точно была убеждена, так это в том, что ей необходима окклюменция.

Те книги, что она нашла, дали ей все обширное об этом представление, но применять на практике получалось не больше, чем ничтожно мелкие крупицы навыка, который был далек для восприятия Гермионы.

Стены, которые она старалась воздвигнуть, — следуя всем инструкциям и планам, визуализируя то, как именно она их воздвигает и скрывает то, что так отчаянно она хотела скрыть, — либо держались максимум секунды, либо и вовсе не пытались дать себя ей возвести.

Гермиона сотни раз использовала техники, описанные в фолиантах, но ни спокойные места, что рисовал ее усталый разум, ни закрытое пространство с полками забытых книг не могли ей дать такого результата, за которым она гналась.

Сумасшедшая идея промелькнула в ее голове, когда она подумала о том, что в самом худшем и последнем варианте действий она могла бы попросить помочь того, кто точно знал, как это применять.

Снейп.

Она не знала, на чем строилась его внезапная терпимость к ней, которая на отдаленных уголках напоминала ужасающую доброту, прикрытую привычным раздражением и мнимой злостью.

Гермиона так и не разобралась, почему он вдруг решил ей помогать?

Была ли это помощь?

Он наложил усиливающие чары на ее кольцо, отдал дневник, который предоставил даже больше, чем возможно было в ее ситуации найти, и, прежде всего, он не выдал ее секрета.

Во всей школе о ее способностях знал только Снейп.

Но согласится ли он помогать ей с окклюменцией, если она его попросит?

Гермиона не была уверена, где для него предел его благих намерений по отношению ко все годы раздражавшей его гриффиндорке.

Разумно было ли просить профессора залезть ей в голову и позволить лицезреть... все?

Она содрогнулась от этой мысли.

Нет.

Определенно, нет.

Мерлин, почему это оказалось так тяжело?

В который раз оставшись без ответов и вымотавшись до едва стоящих ног, Гермиона тяжело вздохнула и, поднявшись с ветхой и состаренной конструкции, прошла на выход, кинув на ужасно странную заставленную комнату последний взгляд.

Почему вдруг она открывалась ей этим наваленным пространством?

По ее мнению ей нужен господом забытый склад?

Дойдя до своей Башни, она обнаружила там Джинни, что сидела на холодном камне около двери.

— Джинни? Что случилось? — она подбежала к опустившей голову подруге и попыталась приподнять.

— Гермиона...

Откинув растрепанные пряди с покрасневшего лица, Джинни показала слезы.

— Давай зайдем внутрь?

Портрет отъехал, и она неспешно провела все еще всхлипывающую Уизли на диван, усаживаясь рядом.

— Джинни? Что случилось? — убирая волосы с ее лица, взволнованно спросила Гермиона.

— Почему он сделал это, Гермиона? Почему он поступил со мной так?

Наколдовав стакан с водой, она поспешно протянула его Джинни, заставляя выпить.

Когда удушливые слезы перешли в едва заметную икоту, Гермиона положила пальцы на ее плечо и мягко сжала.

— Это Гарри?

Джинни сглотнула, и слезы снова полились из ее глаз, но без истерики или подобной встряски. Они смиренно обжигали ей лицо, пока она дышала через силу.

— Он бросил меня, — нервно усмехнулась она.

О Мерлин...

— Джинни, я уверена, вы обязательно помиритесь.

— Нет, Гермиона. Я думаю, что он действительно ушел.

— Вы поссорились?

Джинни грустно улыбнулась.

Все знали, что она была с самого детства влюблена в Гарри. Когда они начали встречаться в конце прошлого года, они буквально оба падали от счастья.

Гарри тоже был в нее влюблен.

Он говорил об этом, и не раз. Он в глубине души мечтал об их совместной жизни.

Что с ним могло произойти? Из-за чего он так с ней поступил?

— Нет. У нас все было хорошо. Мы почти... Годрик, — она запнулась и, небрежно вытерев ладонью нос, обратно отвернулась.

— Что произошло? — положив ладонь ей на колено, Гермиона робко обратилась.

— Я не знаю, — глухо ответила Джинни. — Он просто в один день стал холоден и заявил, что мы должны расстаться. Что все это было ошибкой, и он не хочет больше продолжать.

В ее словах плескалась боль, когда она все это говорила, сдавливая челюсть, чтобы опять не зарыдать.

— Джинни... Может быть, он просто...

— Прости меня, Гермиона, — резко прервала ее Уизли. — Я знаю, что я так внезапно к тебе заявилась, но... Можно я останусь у тебя сегодня на ночь? Я не смогу вернуться в нашу Башню.

— Конечно. Ты... Ты хочешь лечь со мной или в свободной комнате?

— Я останусь здесь, — она жестом указала на диван, что их к себе устроил. — Я не хочу доставлять неудобств.

— Ты не доставляешь мне никаких неудобств.

Джинни натянуто улыбнулась, посмотрев в янтарные глаза.

— Все правда в порядке, я буду здесь.

Гермиона поджала губы, но кивнула, согласившись.

— Я буду в своей комнате, если ты передумаешь или захочешь вдруг поговорить, — вставая со своего места, сказала она хрипло.

— Спасибо, Гермиона, — сворачиваясь на диване, устало прошептала Джинни.

22 ноября 1996 год, Башня старост

Захлопнув дверь, Гермиона мгновенно привалилась на нее спиной и обессиленно скатилась на пол.

События перетекающей в рассвет усталой ночи тяжелым грузом навалились на нее, заставив тело раздробиться на осколки.

Малфой был Пожирателем Смерти.

Гарри оказался прав.

Он был прислужником того, кто убивает.

Он сам сказал, что тоже убивал.

Она прекрасно понимала, что он говорил ей это для того, чтобы она оставила его в покое и ушла.

Гермиона не позволяла ужасающей реальности проникнуть в ее глубь, пока была в попытках убедить его не поступать отчаянно, но, когда она вернулась в неприкрытый и неотстраненный мир, все это обезумевшей лавиной сбило ее с шатких ног.

Ему всего шестнадцать, и он уже кого-то убивал.

Она знала, что он делал это против воли.

Она чувствовала это на его словах.

Такое тяжело, учитывая их эмоциональную синхронизацию, не ощутить.

Но это не влияло на тот факт, что все это происходило.

Дамблдор.

Малфой сказал, что...

Малфой сказал, что ему было поручено его убить.

Мерлин...

Ей...

Ей нужно предупредить его?

Как она оправдает знание того, что на него охотится Волан-де-Морт?

Откуда она это знала?

Может...

Может, ей поможет Снейп?

И как она об этом скажет?

О, добрый день, профессор! Я тут случайно узнала от Драко Малфоя, который оказался Пожирателем, что у него задание убить директора. Вы не могли бы мне помочь найти какой-то выход из представленной ситуации и, может быть, еще мои мозги, которые я где-то потеряла?

Отчаянно застонав, она ударилась головой о дверь и опустила взгляд на свои руки.

Если бы у нее не было всего того, что у нее недавно появилось, как бы она отреагировала на чернеющую Метку на его руке?

Она бы никогда о ней и не узнала, потому что не смогла бы этого определить.

Малфой слишком хорошо играл на публике, даже несмотря на свой осунувшийся вид.

Он превосходно скрывал свои эмоции.

Не будь она эмпатом, ей никогда бы в жизни не пришлось узнать, что ощущал слизеринский мальчик у себя внутри.

Не будь она эмпатом, он бы еще пять дней назад стал горьким образом, испортившим ей детство.

Она смотрела на него украдкой иногда, чего не отрицала.

Он привлекателен, всегда им был. По крайней мере, после третьего курса он стал заметно выше и взрослее.

Он был придурком, который обзывал ее и постоянно заставлял глотать непрошеные слезы после грубых оскорблений, но она всегда считала, что за этим было что-то.

Она не надевала розовые стекла и не была в него без памяти и без разбора влюблена.

Годрик, конечно же, нет.

Но она всегда пыталась разглядеть во всех их истинную сущность. Она всегда считала, что за каждым взглядом и поступком что-нибудь стоит.

Потрясающая ирония жизни.

Теперь она была уверена в том, что это действительно так.

Вот только это оказалось далеко не тем, чем ей виднелось раньше.

Гермиона отдала бы многое на этом свете, чтобы вернуться в жизнь, когда она подобное предполагала; без угнетающего знания, которое ломало ее изнутри.

Да, обычно за людьми всегда стояли их скрытые мотивы, погребенные внутри.

Но, к сожалению, почти всегда они оказывались гадкими.

Все, кто ложился к ней в сознание без приглашения и спроса, ей открывались теми, кто имел красивый вид.

Красивый вид и спрятанные души, почти прогнившие внутри.

Она не была ханжой. Она сама скрывала многое и понимала, что никто не скажет о своих пороках, страхах и ошибках, выставляя их вперед.

Но это чувство безнадежности и горя, которое кипело у нее внутри от осознания того, что ей не удается с этим примириться, не удается перестать все это ощущать, не давало вернуться к жизни.

Гермиона могла бы закрыть глаза на многое, прекратить все это просто для себя воспринимать; отгородиться, сделать вид, что этого не существует.

Она имела опыт до почти семнадцати красивых лет. Она смогла бы жить с подобным раньше.

Но чувства, проникающие ей по венам, не давали больше это совершить.

Даже с тем кольцом, которое она надела, мысли, возвращающие в миг, когда она такое испытала, вновь приносили ощущения, которые ей больше не забыть.

Возможно, она окончательно свихнулась.

Возможно, ей пора об этом заявить и попросить о помощи.

Возможно, ей нужно проснуться и вздохнуть от облегчения, что все ее удушливые месяцы — лишь новоявленный кошмар, который с темнотой развеется.

Возможно, но... Малфой, без предупреждения пронзивший ее своей дикой болью и поразивший ее силой и не соответствием с нутром, оказался тем единственным, который ошарашил ей не только уязвленное им тело, но и разум, показав, что все бывает переменно.

Он был единственным, кто ощущался как глоток воды посередине ночи.

Когда она смогла отмыться от агонии его прикрытой и скрепленной боли под печатями из обороны, немыслимой по силе; окклюменции, как оказалось, которой он так хорошо владел; и злобы, выступающей лишь для него защитным элементом, она смогла почувствовать за всеми отголосками его.

И это поразило ее своим резонансом.

Тот образ, что он создал для себя; тот образ, у которого высокомерная походка, гадкие слова и мерзкие поступки, в одно мгновение разбился на ее глазах, поспешно улетая с Башни.

За болью, бесконечной болью, которую ее ужасно непрофессиональный ритуал совсем немного подобрал, скрывался оглушающий кошмар, который открывался страхом.

Который открывался одиночеством и поглощающим себя по силе ощущением вины, хлестающим без остановки.

Там был потерянный, испуганный и совсем юный мальчик, который вынужден носить броню и бить в ответ.

Гермиона знала, что со стороны, увидь их кто-нибудь и сделай вывод, она бы выглядела как отчаявшаяся и ничего не видящая идиотка, которая пыталась приручить того, кто был рожден охотиться за своей жертвой.

Но все его обидные слова были лишь выстрелами за защитной пленкой, которую она бесцеремонно отняла.

Если бы он действительно хотел ей сделать больно; если бы он ее по-прежнему считал волшебницей, что недостойна пользоваться тем, что было ей дано; если бы он внутри нее не ощущался правдой, скрытой ложью, выставленной напоказ, — она бы никогда и ни за что там не осталась. Она бы никогда и ни за что не стала ему помогать.

Скорее всего.

Скорее да, чем нет.

Но это были лишь хорошие для чужих глаз и ощущений маски, которые трещали на ее руках.

Он хотел помощи.

Он так ее хотел.

Но он не позволял себе в подобном для него позорном ощущении признаться.

Все те слова, которые он говорил, кричали лишь о том, что ему нужно от нее обороняться; что он не мог ей показать то место, где болит, она ударит по нему и уничтожит все его защитное пространство.

Он так привык, что тот, кто делает навстречу шаг, представляет угрозу или хочет выгоды, что был вынужден закрыться даже от того, кто не несет вреда.

Мерлин, он даже не способен был в это поверить, когда она все это начала.

Ей правда был нужен тот, кого она смогла бы контролировать в своем сознании на практике, но это предложение скользнуло из нее, заставив их обоих замереть.

Его от мнимой мысли, что ей все-таки от него что-то нужно, а ее от осознания, что это было крайне неожиданно и... очень глупо.

Пусть лучше будет думать, что он сможет дать ей выгоду, чем ощущает, что она жалеет его или хочет пожалеть.

Гермиона была уверена, что Малфой ни за что на этом свете не хотел бы, чтобы кто-то, смотря на него, испытывал подобное.

Конечно, ей было жалко его. Но не в этом смысле.

Она... Она в какой-то степени даже восхищалась им.

Насколько нужно быть сильным, чтобы вытерпеть все то, что было у него внутри?

Гермиона с уверенностью могла заявить, что она бы не смогла.

Тот факт, что он больше не выдержал, означал лишь то, что его оборона дала брешь под натиском того, что окончательно его сломало.

Нарцисса.

Гермиона не была близка со своими родителями, по крайней мере, не так, как эта связь ощущалась у Малфоя и его матери. Она и представить не могла, что случилось с Нарциссой, но что-то ей подсказывало, что связано это непременно с ее сыном, ведь то количество вины и горя, которые хлестали в нем, передаваясь ей, почти что сами скинули ее с усталой Башни, на краю которой он пытался ее напугать немногим раньше.

Не будь она эмпатом, она бы и так поняла, что этот идиот никуда ее кидать не собирался.

Ей было жаль, что это с ним случилось. Неважно что. Ей было жаль, что это с ним произошло.

То отвращение, которое плескалось у него в груди по отношению к себе вместе со всем его букетом из бушующих эмоций, не оставило сомнений на тот факт, что он не хотел жизни.

Когда он позволил своему мосту обрушиться и вылиться слезами ей на плечи, она едва смогла остаться на плаву, когда его поток неумолимого отчаяния захлестнул их связь.

Гермиона чувствовала, что должна помочь ему. Она понятия не имела, почему все сложилось именно так; почему это именно Малфой; почему это именно она. Но она была уверена, что не должна его оставлять.

Если бы Гермиона снова попыталась сделать то, что совершила в первый раз, когда он почти сбросился, она бы точно оказалась там, куда его душа желала улететь. Пока она не научится управлять своими силами хотя бы «выше ожидаемого», то о подобном не могло быть и речи.

Малфой действительно мог бы ей... посодействовать в этом.

Прекрасно. Каким образом теперь ей нужно его убедить раскрыть всю свою душу перед ней и разрешить копаться в чувствах?

Тяжело застонав в очередной раз, Гермиона перекатилась на пол и легла, взглянув на темный потолок, который ей казался бесконечным.

Что ей делать? У кого ей взять совет, когда подобным даже не поделишься?

Она внезапно ахнула, закинув голову наверх, и спустя секунды ледяного осознания разразилась смехом на всю Башню, схватившись пальцами за сокращающийся живот.

Она точно выглядела как сумасшедшая, катаясь по полу и истерично хохоча посередине ночи.

Гермиона Грейнджер и Драко Малфой — два человека, у которых во всем Хогвартсе были тайны, способные по своей силе всех поработить. И обе эти тайны знали лишь они.

Если бы один из них не удержал секрета, что открыл ему второй, это могло бы уничтожить чьи-то жизни.

Но она не сможет рассказать. И она была уверена, что Малфой тоже.

Успокоившись, насколько для нее было возможно, Гермиона приподнялась и встала на ноги, направившись в свою кровать.

У нее не было сил на душ или на то, чтобы хотя бы переодеться.

Рухнув на матрас, она заснула, думая о том, что в данную минуту делал мальчик, который распорол всю ее суть.

***

Проснувшись утром, Гермиона оглянулась на часы и, мигом соскользнув с кровати, побежала в душ, который за секунды приняла.

Переодевшись в чистую одежду, она небрежно завязала волосы в пучок и, выходя из Башни, внезапно ощутила страх.

Она отбросила все свои мысли и бегом направилась на уже длившийся как три минуты урок трансфигурации.

Сделав пару рваных выдохов и попытавшись отдышаться, она с поникшим видом распахнула дверь.

— Извините за опоздание, профессор, — виновато проговорила она себе под нос.

— Заходи, киска.

Гермиона за одну секунду оказалась припечатана к стене посередине класса, где мгновенно все оставленные взгляды устремились на нее.

— Мы все тебя здесь заждались, — елейным голосом пропел ей Уолден.

Гермиона в испуге попыталась вырваться и оторваться, но ее конечности ей были неподвластны.

— Что... Что ты здесь делаешь? Где профессор МакГонагалл?

Он медленно ступал по направлению к своей приклеенной и обездвиженной заклятием жертве.

Все ее тело окатила дрожь.

Это невозможно.

Это было невозможно.

Он не мог ее найти.

Хогвартс...

Хогвартс ведь...

Она нервно оглянула тех, кто не снимал свой взор с ее распластанной фигуры.

— Позовите Дамблдора! Позовите Снейпа! Почему вы ничего не делаете? Кто-нибудь! — она кричала изо всех своих возможных сил, срывая сжатые голосовые связки.

Уолден оказался прямо перед ней, складывая ладони на ее лицо и придвигаясь ближе.

— Отойди от меня! Кто-нибудь! Пожалуйста! Пожалуйста, помогите!

Он заткнул ей рот рукой и прислонился к уху, обдавая воздухом ее лицо.

— Не кричи, киска. Я обещал, что я тебя достану. Ты не сможешь убежать. Ты не сможешь скрыться. Я всегда тебя найду, — сказал он, высунув язык и прикусив ей мочку.

Гермиона подавила рвотные позывы, когда заметила фигуру, что стояла прямо за его спиной.

Она принялась отчаянно мычать в державшую ей губы руку, прося о помощи того, кто сзади возвышался.

— Авада Кедавра, — стальной голос распорол затихшее пространство, заставив взгляд того, кто ее больше не держал, остекленеть и навсегда остановиться.

Уолден замертво упал к ее ногам за секунду до того, как она совершила то же, но с неуловимо бешено бежавшим сердцем.

Поднимая голову наверх, она успела уловить серебряные пряди, что померкли в темноте.

Резко приподнявшись на кровати, Гермиона с хриплым вдохом повалилась грудью на матрас.

Прижав ладони к задыхающимся легким, она пыталась сделать вдох сквозь сжавшиеся ребра, что бездушно ей перекрывали кислород.

Совладав с собой и умудрившись уловить спокойное дыхание, она откинулась назад и села, прислонившись к изголовью.

Ей никогда не снились образы того, как он ее находит.

Кошмары летом повторялись раз за разом, проецируя финальный ритуал, который был организован в хижине.

Ее единственный кошмар о нем с тех пор, когда она вернулась в Хогвартс, был той же сценой, что и месяцами раньше.

Но это оказался первый раз, когда подобное вдруг резко изменилось.

Гермиона была уверена, что он ее никогда не найдет.

В Хогвартс не проникнуть тем, кто сделать этого не должен.

Еще большей загадкой для нее являлись волосы, которые в конце ей подарили жизнь.

Малфой.

Ну конечно, это был Малфой.

Казалось, даже разум, что до этого так редко ее подводил, был в шоке от скопления заносчивого слизеринца.

Неудивительно, что после их эмоциональной встряски подсознание подсунуло его.

Но что там делал Уолден?

Она была уверена, что эта тошнотворная страница для нее исчезла навсегда.

Гермиона клялась себе и обещала, что это в прошлом и ни капли не влияет на нее.

Она мысленно отгородилась, запечатав это теми унизительно малейшими крупицами контроля ее мыслей, что она имела в голове.

Точно так же она поступит и сейчас.

Этого не было. Все в порядке. Ничего не произошло. Просто дыши.

Сделав семь глубоких вдохов, она встала и проследовала в душ.

***

— Почему это все время эти мерзкие слизеринцы? — возмущенно застонал идущий рядом Рон, когда они направились по коридору в класс.

— У нас совмещено всего три дня в неделю, Рон.

— Три дня в неделю с гнусными змеями, — сказал он, мимолетно бросив взгляд ей на кольцо и тут же поджав губы.

Хмыкнув, он обогнал ее и первым сел за свою парту.

Гермиона, как уже было принято зеваками, что успокоились ее внезапной пересадкой, опустилась за последний стол, пустеющий своим далеким видом.

На соседней парте от нее через проход, в котором пролетела только что вошедшая профессор, восседал, склонившись на ладонь, герой ее последних новоявленных кошмаров.

Ну, он хотя бы не убил себя.

МакГонагалл рассказывала о трансфигурации предметов в птиц, которые через немногочисленное время должны были наполнить класс.

Когда пространство стало кишеть бьющимися о холодный камень крыльями, Гермионе в голову пришла идея.

Заколдовав свою синичку, она направила ее к скучающему парню слева от нее.

Малфой мгновенно нахмурился и поднял взгляд, пытаясь выяснить, чья это птица.

Гермиона махнула небольшой материей перед своим лицом, заставив обратить внимание.

Когда он приподнял в немом вопросе бровь, она взяла свое перо и указала на пергамент, что зацепился в лапке у синички, которая сидела у него.

Он высвободил смятую бумагу, и Гермиона оставила чернила на своей.

Ты придешь сегодня на Башню?

Малфой мгновенно повернулся к ней с плескающимся восторгом, скрытым за сердитым взглядом на его лице.

Протеевы чары, Грейнджер? — надпись появлялась на ее листе, когда он осторожно наносил ее своим пером.

Да. Ты придешь?

Соскучилась? — он нагло усмехнулся ей, когда чернила проявились на обратной стороне.

Она фыркнула, смотря в насмешливое серебро.

Безумно. Так ты придешь?

Одна из птиц или, вернее, что-то, что летало и напоминало птицу, внезапно врезалось ей в шею, заставив Гермиону взвизгнуть и откинуться назад.

Невилл извиняющимся взглядом обратился к ней.

Прошептав, что все в порядке, она опустила веки на пергамент.

Зачем тебе это, Грейнджер?

Мерлин, почему ты постоянно спрашиваешь то, на что я не могу найти нормальных объяснений?

Мысленно заставив себя идти до финиша, раз она это начала, Гермиона опять скользнула кончиком пера по заколдованной записке.

Мы же вроде выяснили, что я соскучилась. Ответишь на вопрос?

Сквозь гул кричащих птиц она услышала, как он вздохнул.

Посмотрим, — появилась надпись спустя две минуты на ее листе.

«Посмотрим» — это ответ на вопрос про вопрос или на вопрос о том, придешь ли ты?

Она была уверена, что он придет.

Просто этот маленький гаденыш с комплексом засранца набивал себе цену.

Я не стану на это отвечать. Прекрати отвлекать меня.

Она ошарашенно вернулась взглядом на Малфоя, пока он делал вид, что снова превращает свой учебник в маленькую птичку.

Да простит мне Мерлин и основатели всей нашей школы, что я отвлекаю их преданного и любимого ученика.

Громко фыркнув, чтобы он услышал, и призвав свою синичку, что по-прежнему сидела у него, она вернула ее в записную книжку, из которой и была трансфигурирована птица.

Грейнджер, ты на улице пересидела? Ты в курсе, что сейчас идет урок, а ты со мной обмениваешься любовными записками?

У Гермионы почти выпали глаза, когда она увидела его ответ.

Что, прости?

— Мистер Лонгботтом, я вряд ли вам зачту вот это за трансфигурацию в указанный вам вид, — прозвучал высокий голос профессора, пока Гермиона смотрела на витиеватый почерк, проявляющийся на пергаменте.

Хочешь сказать, что ты не флиртовала только что со мной?

Он выглядел как кот, который только что, неважно где, достал огромное корыто свежей и холодной спрятанной сметаны и навернул без спроса ее всю, откинувшись с довольным видом на спину обратно.

Да упаси меня господь.

— Можете быть свободны, — сказала МакГонагалл, мгновенно создавая ворох из вскочивших с мест студентов, кинувшихся заталкивать вещи в сумки и бурно обсуждать все то, что не могло быть высказано в предыдущие минуты.

Краем глаза она заметила, как тот-чье-имя-у-нее-теперь-засело-в-голове лениво начал собираться, поднимаясь на ноги из-за стола.

Она в последний раз окинула суровым взглядом его самодовольную ухмылку на лице и вышла из шумного кабинета.

Гермиона была уверена, что эта ночь, которая им предстоит на Башне, в ней поменяет все.