Между двумя мирами

Страдала от потери близкого человека, как будто внутри растаял кусок самого сердца. Каждый день был похож на пытку, на нескончаемое напоминание о том, что больше не сможет обнять, услышать её голос или почувствовать её присутствие. Всё, что оставалось, — это молчание и пустота. Я не могла принять эту утрату, не могла понять, как продолжать жить без неё. Я всё время винила себя за то, что не успела сделать что-то важное или сказать что-то, что могла бы. Размышляла о каждом моменте, о каждом слове, о каждой возможности, которая ушла без возвращения. Как будто если бы могла что-то изменить в прошлом, всё было бы иначе. Я прокручивала в голове ситуации, где могла бы поступить по-другому, где могла бы предотвратить тот момент, который привёл к расставанию, к потерянной жизни.
Не прощая себя, словно закрывалась в своем внутреннем заключении. Я чувствовала, что вина не имеет срока давности, и ничего, что делала после потери, не могло искупить вину. Эта тяжесть не отпускала меня, как будто несла на себе чужую ошибку, чужую боль, которую не могла понять и принять. Трагедия, оставившая в одиночестве, стала моим внутренним лабиринтом, из которого не было выхода. Я стояла перед зеркалом, взгляд потерянно блуждал по отражению, словно пытаясь найти в ней хотя бы тень того, что когда-то чувствовала. Лицо было бледным, а глаза тусклыми, наполненными какой-то невидимой тяжестью. Думала о том, как сильно изменилась моя жизнь, как всё разрушилось. В голове снова звучали слова: «Ты могла бы сделать больше, ты должна была...» В этот момент раздался звонок от Михаила. Я взяла трубку, хотя и не была уверена, что мне нужно общаться с кем-то. На другом конце провода его голос был тёплым, почти заботливым.
— Анна, привет. Я тут подумал, может, тебе стоит куда-то выйти, немного развеяться? Сменить обстановку. Погуляем, поговорим?
Она помедлила, закрывая глаза на секунду, и вдруг ощутила, как тяжело снова открыться ближе, даже если это был близкий друг. Все мои силы были направлены на то, чтобы оставаться в своей скорби, в том мире, который я создала вокруг себя после утраты. У меня не было сил на «развлечения» или попытки отвлечься. Я не могла позволить себе даже малейшую радость, боясь, что это будет предательством памяти того, кого потеряла.
— Нет, — ответила я тихо, чувствуя, как слова, словно камни, ложатся на мою грудь. — Я не могу. Мне нужно побыть одной.
Миша на секунду замолчал, как будто понимая, что мой отказ не был из-за его предложения, а из-за того, что я не могла выйти из своей внутренней тюрьмы. Он вздохнул, но потом мягко сказал:
— Понимаю. Но если что — я рядом. Ты знаешь, где меня найти.
Я почувствовала лёгкое облегчение, когда разговор закончился, но пустота, оставшаяся внутри неё, не исчезла. Даже его добрые слова не могли вытолкнуть из того состояния, в котором я была. Снова посмотрела в зеркало и увидела в своём отражении лишь ту же самую женщину, которая не могла простить себе ни прошлое, ни настоящее. Я вышла из своей комнаты, не выдержав удушающей тишины, которая стала для меня чем-то невыносимым. Казалось, стены давили, а воздух становился густым и липким. Мне нужно было хоть как-то притупить эту боль, этот постоянный гул в голове, который никак не утихал. На кухне я машинально достала бокал и бутылку вина. Руки двигались почти автоматически, словно это было не я, а кто-то другой. Когда первый глоток обжёг горло, я на мгновение почувствовала, как боль будто отступила. Вино тёплыми волнами растеклось по телу, и стало чуть легче дышать. Казалось, что оно заполняет пустоту внутри, которая с каждым днём становилась всё глубже и шире.
Я продолжала пить, чувствуя, как с каждым глотком напряжение немного спадает. Мир вокруг становился чуть менее резким, как будто покрывался мягким туманом. Боль не исчезала, но она отдалялась, словно я накрыла её плотной тканью. Вино становилось моей временной защитой — от мыслей, воспоминаний, от самой себя.
Но в глубине души я понимала, что это иллюзия. Что с наступлением утра всё вернётся: и вина, и горечь, и тяжесть. Но в тот момент мне было всё равно. Я просто хотела паузы, хоть немного тишины внутри, где нет укоров, сожалений и образов из прошлого, которые рвали меня на части.

Я допила первую бутылку, даже не заметив, как быстро она опустела. Рука потянулась за второй. Я не остановилась, даже не пыталась. В этот момент мне не было дела до последствий. Кажется, это был первый раз за долгое время, когда я почувствовала хоть что-то, кроме вины и пустоты. С каждой новой каплей вина внутри меня просыпалось странное осознание: «Я жива.»
Я сидела за столом, глядя в никуда, а мысли медленно плыли, словно освобождённые от оков. Это было похоже на тонкий луч света, пробивающийся сквозь густой туман: «Я здесь. Я существую. Всё ровно мы были не так уж и близки.» Это чувство не приносило облегчения, но было почти болезненно острым. Я вдруг поняла, что, несмотря на всё, что произошло, я всё ещё здесь, в этом мире.
Это открытие было одновременно и пугающим, и удивительным. «Я не погибла в той машине. Я не сломалась полностью. Почему?» Я не могла найти ответ, но во второй бутылке вина вдруг показалось что-то большее, чем просто способ заглушить боль. Я пила не для того, чтобы забыть, а чтобы напомнить себе: Это была не я. Моя жизнь не закончилась в тот момент, даже если я думала иначе. Слёзы тихо катились по моим щекам, смешиваясь с горечью вина. Это было похоже на крик души, который я так долго сдерживала. И в этом странном, пьяном состоянии я вдруг поняла, что боль, которая так долго меня разъедала, была тоже доказательством того, что я ещё живу, что я всё ещё чувствую. Как только я наливала себе мои мысли начали смещаться, всё становилось расплывчатым, но в какой-то момент что-то щёлкнуло. Вдруг в голове возникла мысль — чистая и чёткая, как ясный свет среди темной ночи. Я не знала, откуда она пришла, но она была там, как откровение, как вспышка света: «Я нарисую картину о ней.»
Не знаю, что именно заставило меня это осознать. Возможно, это был момент, когда я наконец-то приняла, что я могу, несмотря на всё. Возможно, алкоголь освободил меня от всех ограничений, блокировавших креативность, и я почувствовала, что должна что-то создать. Нарисовать её. Сестру. Женщину, которая ушла, оставив пустоту, но не стерлась из моей памяти. Я поняла, что мне нужно воплотить её в искусстве, чтобы как-то почтить её память. Это было не просто желание рисовать. Это было почти маниакальное стремление что-то оставить, чтобы сохранить её образ.
Картина, которая должна была быть, казалась мне ясной, как никогда. Я даже почувствовала, как образы начали складываться в голове. Она — в том, как я её помню, в её сильных, но одновременно мягких чертах лица. Живое воспоминание о её улыбке, о том, как она могла быть одновременно другом и родным человеком. Она была словно частичка моего мира, и теперь я должна была создать её в этом другом, новом мире.
В голове начали прокручиваться идеи: её образ в свете заката, её взгляд, полный силы, но с какой-то скрытой печалью. Как будто она была бы на границе двух миров — того, где она жива, и того, где её больше нет. Это было не просто олицетворение боли, а возможность выразить моё переживание через искусство. Это было каким-то способом сохранить её, хоть и на холсте. Я встала и почти в темноте пошла искать материалы. Это было как импульс, который я не могла остановить. Внутри меня что-то ожило, и я почувствовала, что у меня есть шанс передать всё, что я переживаю, через картину.

Я стояла перед холстом, запачканная краской, как будто вся слилась с этим миром, который я пыталась создать. Каждое движение кистью, каждый штрих, который я наносила, был наполнен этим странным, невыразимым ощущением, как будто я входила в контакт с чем-то гораздо большим, чем просто памятью. Я допивала вторую бутылку вина, и всё казалось настолько живым, что я уже не могла отделить себя от того, что происходило на холсте. Картина обретала форму, но с каждым мазком внутри меня происходила настоящая борьба.
И вот тогда я почувствовала это. Легкое, почти незаметное ощущение, что в доме кто-то есть. Я замерла, и воздух будто стал гуще. Мои мысли немного помутнились, и я огляделась вокруг, пытаясь понять, что происходит. В комнате было тихо, но не просто тихо — как будто тишина сама по себе стала тяжёлой. Я не могла понять, откуда этот холод в воздухе, как будто кто-то стоял рядом, но я не могла увидеть этого "кто-то". Мой взгляд метнулся к двери, но там ничего не было.
Это ощущение не могло быть ошибкой. Я не одна... Но кто? Я попыталась игнорировать это чувство, думая, что это всего лишь игра воображения, эффект от вина и тяжёлых мыслей. Но оно не исчезало. Я почувствовала, как что-то незримое, но отчётливо присутствующее, словно наблюдает за мной, и каждый мазок кистью вдруг казался каким-то неестественным. Сердце ускорило пульс, и я снова огляделась. Тень в углу, скрип пола — я не знала, что это, но ощущение, что кто-то рядом, не отпускало. И что-то в этом было настолько жутким, что я не могла двигаться, не могла продолжать рисовать. Вино, которое ещё минуту назад было источником расслабления, теперь казалось тяжёлым и холодным. Я почувствовала, как оно начинает терять свою силу и не даёт того облегчения, на которое я надеялась.
Я стояла так, в нерешительности, в поисках ответа на вопрос, который не имел ясного объяснения. В этот момент мне было сложно отделить реальность от того, что происходило в моей голове. Из за звука снизу я спустилась вниз и услышала его в гостиной, не зная, что именно ищу, но меня тянуло туда, будто непроявленное ждало меня там. Когда я вошла, мир вокруг внезапно стал слишком реальным, слишком тяжёлым. В центре комнаты, как будто из самой тени, стояла моя сестра. Но это была не та, которую я помнила.
Её лицо было искажено, словно всё в её теле, каждое движение было лишено гармонии как сломанная кукла — израненное и уродливое. Она смотрела на меня с болью и отчаянием в глазах, как если бы всё, что было между нами, растворилось в этой ужасной, безжизненной тени. В её взгляде была не любовь, не привязанность, а обвинение. Всё, что я когда-то знала о своей сестре, исчезло. Она стала чужой, искажённой версией самой себя. Тишина в комнате стала оглушающей. Я замерла, не зная, как реагировать, но внутри меня что-то резануло, как остриё ножа. Она заговорила, и её слова были такими, как я не могла бы их представить в худших кошмарах.
— Ты виновата в этой аварии, — сказала она, её голос был тихим, но твёрдым, как камень, что падает в тёмную воду.
Эти слова отрезали меня. Я почувствовала, как меня охватывает оцепенение. Это было как удар по голове — жёсткий, болезненный, будто реальность вдруг обрушилась на меня, и я была не готова её принять. Внутри меня все чувства переплелись: беспомощность, вину, горечь. Она была права, и я это знала. Виновата. Я не смогла её уберечь, я не могла предсказать, не могла остановить... и вот она стояла передо мной, израненная и обвиняющая, как напоминание обо всех моих неудачах. Я хотела что-то сказать, но слова застревали в горле. Я открывала рот, но ничего не выходило. Только её взгляд — холодный и осуждающий — продолжал следить за мной, а её слова эхом отражались в моей голове, превращаясь в нескончаемый поток самобичевания.
— Ты всё разрушила, — её голос был тихим, но с таким осуждением, что мне стало невыносимо больно. — Ты могла бы остановить это. Ты могла бы что-то сделать.
И я поняла. Это было не просто её обвинение. Это была моя вина. Я была виновата, потому что в какой-то момент решила, что могу всё контролировать, что могу что-то изменить, исправить, но на самом деле я не сделала ничего. Я не уберегла её.

Слова сестры всё ещё звучали в моей голове, будто они прокачивались снова и снова, а её израненный взгляд продолжал преследовать меня. Вдруг, неожиданно, я почувствовала прикосновение. Легкое, почти неощутимое — кто-то коснулся моего плеча. Я резко обернулась, и в мгновение ока передо мной появился он.
Альберт. Тот самый, который всегда был где-то на грани моих фантазий и реальности. Он не был реальным человеком как я недавно поняла, но его образ периодически появлялся в моих мыслях — человек с туманным лицом, словно с другой стороны, которого я сама создала в своем разуме, чтобы как-то объяснить себе происходящее. Но теперь он стоял там, прямо передо мной, как будто вырвавшись из моих самых тёмных уголков.
Его лицо было спокойно, почти бесстрастным, но его глаза... В их глубине было нечто пугающее. Он смотрел на меня, и его присутствие заполнило комнату, как тень, на которую не хватает света. Он не сказал ничего сразу, просто стоял там, и это было хуже любого слова. Но когда его губы наконец двинулись, я почувствовала, как что-то обрушилось на меня, как холодная волна.
— Это можно исправить, — сказал он мягким, холодным голосом, который был одновременно и знакомым, и чуждым. — Наложи на себя руки.
Те слова, как молнии, пронзили меня. Я замерла, не в силах отвести взгляд, как если бы его слова стали моими собственными, как если бы я сама произнесла их в своём разуме. Это было не просто предложение, это было требование, как будто он знал, что я сама уже думала о том, что я не достойна жить, что я слишком слаба, чтобы исправить свою ошибку.
Мои ноги подогнулись, и я опустилась на колени, охваченная паническим ужасом. Я не могла понять, был ли это настоящий Альберт или просто часть моего разрушенного разума, пытающаяся привести меня к финальному шагу. Но голос его был слишком ясным, слишком отчётливым, чтобы игнорировать его.
Мне казалось, что воздух вокруг стал холодным и густым, и всё, что я могла сделать — это пытаться бороться с этим состоянием, которое угрожало поглотить меня целиком. Но каждый его взгляд, каждый его шаг, как тень, всё сильнее давил на меня.
— Ты же знаешь, что это единственный выход, — продолжал Альберт, его голос не звучал злорадно. Он был просто... спокойным. Как будто это было нормой, как будто это была логика, к которой я сама могла бы прийти. Всё, что происходило, казалось невыносимым. Я больше не могла молчать, не могла быть тихой наблюдательницей того кошмара, который разыгрывался вокруг меня. Я вскочила, мои глаза метались по комнате, а из груди вырвался пронзительный крик.
— Что блять здесь творится! — закричала я, голос дрожал от отчаяния и ярости. — Пошли прочь! Убирайтесь отсюда! Катитесь в ад!
Моё тело содрогалось от крика, руки тряслись, но я не могла остановиться. Я не знала, что происходит — реальность давно перестала иметь смысл. Я больше не могла различить, где заканчивается моя боль и начинается эта жуткая иллюзия. Сестра, искаженная и уродливая, стояла там, не двигаясь, с её холодным взглядом, а Альберт... он был как тень, как часть моего разума, которая подталкивала меня к пропасти.
Но я не могла позволить себе погрузиться в это. Я не могла сдаться. Я снова крикнула, пытаясь прогнать их, прогнать это всё.
— Вы не настоящие! Это всё в моей блядьской голове! Убирайтесь, идите в преисподнюю!
Я почувствовала, как внутри меня бушует что-то страшное, как будто я борюсь с тенью, которая не хочет исчезать. Я закрыла глаза, сжала кулаки, надеясь, что всё это исчезнет, что они исчезнут. Но когда я открыла глаза, сестра всё ещё стояла передо мной, и Альберт, как призрак, не отступал. Я дёрнулась назад, сделав несколько шагов, но не могла сбежать. Всё вокруг меня было как лабиринт, и я не знала, как выйти из него

Я развернулась, не выдержав больше этого ужаса, и с бешеным сердцем бросилась к лестнице. Мои шаги были сумбурными, ноги словно не слушались, а страх сдавливал грудь. Я не могла больше оставаться внизу, где всё это было настолько реально, настолько ярко. Я бежала вверх по лестнице, не оглядываясь, не думая о том, что оставляю позади. Всё, что я хотела — это попасть в свою комнату, в то место, где, казалось, я могла хоть немного контролировать мир вокруг.
Когда я закрыла дверь своей комнаты за собой, мне показалось, что всё это — какой-то кошмар, который нужно просто переждать. Я побежала к кровати и, не снимая обуви, упала на неё, прижимая подушки к лицу, как если бы они могли защитить меня. Я закрыла глаза, пытаясь заставить себя поверить, что это просто искажение, что это всё не реально. Что нужно просто закрыть глаза и ждать, пока всё уйдёт. Моё дыхание было тяжёлым и прерывистым. Я почувствовала, как в голове будто что-то взрывается — всё так громко, так болезненно. И я лежала там, словно мёртвая, надеясь, что в этом состоянии уйдёт весь тот ужас, вся эта боль. «Пожалуйста, просто уйдите,» думала я. «Пусть всё это закончится.»
Но я знала, что это не так просто. Это не могло исчезнуть, как я этого хотела. Я продолжала лежать в тишине, ощущая, как холодная тревога всё сильнее охватывает меня. Я пыталась скрыться в этом пустом пространстве, надеясь, что если я достаточно долго буду закрывать глаза, всё, что происходило, как-то уйдёт.
Но тем временем я знала, что внутри меня всё уже давно изменилось.

Когда рассвело, и свет утреннего солнца пробился сквозь занавески, я очнулась от своего беспокойного сна. Мир был тихим, почти неестественно тихим, и я, с головной болью и тяжестью в теле, огляделась вокруг. Всё было так, как я оставила: бутылки валялись на полу, пустые и забытые, оставшиеся как напоминание о моей ночной борьбе. Они несли на себе следы моей попытки уйти от всего, но теперь я смотрела на них и ощущала, как это время уже не вернёшь.
Мой взгляд скользнул по комнате, и я вдруг вспомнила — картина. Она была там, на мольберте, почти в центре всего, что происходило. Я встала, слегка пошатываясь, и подошла ближе, чтобы рассмотреть её. Сначала мне показалось, что это просто хаос, что я не смогла найти ничего кроме боли и неразберихи. Но, глядя на неё ещё немного, я поняла, что это не просто абстракция. Это было нечто большее. В каждом мазке, в каждом цвете, который я выбрала, была часть меня. Я видела свою душу, свою борьбу, свои страхи и сомнения, даже если не хотела их признавать. Я создала что-то новое, что-то, что было исключительно моим, выходящим из моей боли, моего безумия, моего отчаяния. И хотя картина была тёмной, мрачной, я чувствовала, что она выражала моё состояние в этот момент жизни — свою потерянность, но и свою решимость выжить. В какой-то момент я поняла: я создала новый вид искусства. Это не был просто набор линий и цветов, это был мой внутренний мир, зафиксированный в образах, на холсте. Это было не просто изображение, а целая эмоция, целая история. Я взглянула на картину и поняла, что она была как зеркало для моей души — искажённая, поломанная, но все ещё живущая. Я стояла перед ней, как перед чем-то важным и страшным, и в голове мелькнула мысль: «Это оно. Моё настоящее.» И в этом было что-то освобождающее, что-то, что не давало мне права не признать это.

Я спустилась вниз и вода из-под крана была холодной, и я почувствовала, как она словно пробуждает меня от этого состояния полузабвения. Я умылась, чувствуя, как с каждым движением возвращается ясность в голову. В зеркале я увидела своё отражение — глаза тусклые от бессонной ночи, лицо бледное и измождённое, но за всем этим я замечала что-то новое, что-то, чего раньше не было. Я всё ещё была здесь, я была жива. После того как я привела себя в порядок, я взяла своё платье, которое висело на стуле, накинула его и принялась собираться в студию. В голове уже начинала складываться идея, что сегодня я не просто начну работать — я погружусь в это. Моё искусство было частью меня, и теперь я готова была дать ему ещё больше формы, ещё больше силы. Я прошла по дому, чувствуя, как каждый шаг приближает меня к делу, которое должно было заполнить эту пустоту, которая поселилась в моей душе после ночи. Студия была моим укрытием, моим пространством для самовыражения практически, и я знала, что сегодня мне нужно быть там, с кистями и холстами, с каждым штрихом, который мог бы выговорить то, что я чувствую. Я могла создать что-то, что будет иметь смысл, пусть даже только для меня самой. Как только я оказалась в студии, меня охватило ощущение, что это — моё место. Я включила свет и огляделась вокруг, на холсты, которые были заняты моими последними работами, на палитры с красками. Всё было знакомо и в то же время новым, как будто я открывала для себя что-то важное в каждом предмете вокруг. Я села за стол, приготовила всё, что нужно для работы, и почувствовала, как рука уверенно берёт кисть. Я была готова начать. Я сидела окружённая холстами, красками и кистями, но несмотря на всю обстановку, работа не шла. Каждая попытка перенести мысль на полотно заканчивалась разочарованием. Я пыталась сосредоточиться, заставить себя создать что-то, но мысли путались, руки дрожали, а вдохновения не было. Всё казалось трудным, тяжёлым, как будто я не могла найти нужный ход, не могла раскрыться. Я взглянула на пустой холст перед собой, и он казался мне чужим, таким далеким. Мои глаза вернулись к бутылке, которая стояла в углу, почти незаметно, но я знала, что она там. Это было почти инстинктивно — мысль о вине, как спасении. Мозг уже привык, что алкоголь может дать расслабление, может вернуть в какой-то момент ощущение легкости. И сейчас, в этом моменте, мне казалось, что это — единственный способ пробудить творческий поток, хоть на секунду вернуть контроль.
Я подошла к столу, открыла бутылку, влив в стакан немного жидкости. Я почувствовала, как её тепло разливается по горлу, а с каждым глотком растворяется напряжение, которое сковывало моё тело и разум. Это было, как обострение чувств, как ключ, который мог открыть дверь. Я могла чувствовать, как стены внутреннего барьера начинают ослабевать, как мысли начинают двигаться.
Потом снова — глоток. Я возвращалась к холсту, и с каждым новым мазком краска уже не казалась такой тяжёлой. Я чувствовала, как она течет, как я постепенно погружаюсь в свой мир, а алкоголь был тем, что как будто позволял мне всё это увидеть, ощутить. С каждым глотком мир становился более ярким, мои движения — более уверенными. Это было легче. Казалось, я снова могла почувствовать себя художником.
Я продолжала, не обращая внимания на время, теряя себя в процессе, в красках и линии, которые теперь начали плавно ложиться на холст. Всё вокруг исчезло, и оставалась только я и мои творения, и вино, которое, как оказалось, было тем самым катализатором, что возвращал меня в эту реальность. Я продолжала работать, поглощённая процессом, когда дверь студии неожиданно открылась. Я подняла глаза и увидела Свету. В её руках была бумага, и её лицо выражало нечто вроде смущения, беспокойства. Я не сразу поняла, что она пришла ко мне, и на секунду мне показалось, что всё происходящее — очередной бред моего разума, но её присутствие не оставляло сомнений в том, что это реальность.
Она подошла ко мне, нерешительно передавая лист бумаги, а её взгляд, полный сочувствия, казался мне немного чуждым. Я молча взяла бумагу, хотя ощущала странную тяжесть в груди, как будто что-то плохое вот-вот произойдёт. Когда я начала начать и внутри, мне словно ёкнуло сердце.
Это было заявление на увольнение. Чёрным по белому — её слова, её решение. Я почувствовала, как что-то обрушивается, как холодный страх проникает в каждый уголок моего тела. Но ещё более тяжёлым оказалось то, что она написала в ответ. В его строках было не просто желание прекратить работу. Было какое-то обвинение, как будто я что-то скрываю, что-то, что они все видят, но я не признаю.
— Простите меня, но с вами что-то не так, — эти слова как нож пронзили меня. Они звучали в моей голове эхом. А затем — Вам нужно лечить своё состояние. Как будто всё, что происходило в моей жизни, все эти срывы, мои состояния, стали чем-то, что требовало вмешательства, как будто я была неадекватной. Это была её оценка, её диагноз, даже если она не имела на это права. В тот момент мне было трудно дышать. Я не знала, как реагировать. Гнев, обида, растерянность — всё смешалось. Она стояла в дверях, и я ощущала, что в её глазах есть сострадание, но это не помогало. Я стояла, потрясённая, с заявлением в руках, глядя на неё, как она собиралась уйти. Внутри меня всё кричало, хотелось что-то сказать, удержать её, попытаться объяснить, что я не такой человек, каким она меня видит, что я переживаю, что я всё ещё могу справиться. Я не хотела её терять — она была важной частью моей жизни, моего мира.
— Подожди, пожалуйста... — начала я, но голос предательски сорвался. Я пыталась найти слова, но всё казалось пустым и беспомощным. — Ты не можешь просто так уйти...
Но она не ответила. Её лицо оставалось спокойным, почти безэмоциональным, и её взгляд не встречался с моим. Она просто подняла руку, как бы прощаясь, и молча вышла, не оглядываясь. И в ту же секунду, когда дверь за ней закрылась, я почувствовала, как холод заполняет пространство вокруг меня. Я осталась одна, с этим тяжёлым чувством беспомощности, с этим непониманием.
Я пыталась двигаться, пыталась хоть как-то заставить себя продолжить, но мысли путались. Я была без силы, как будто всё, что я знала о своей жизни, рушилось прямо передо мной. Но, оглядев комнату, посмотрев на пустую дверь, я осознала, что это было неизбежно. Я понимала, мне нужно было снова взять на себя ответственность и искать кого-то нового, кто сможет выполнить её роль, кто сможет быть рядом и помочь мне снова стабилизироваться, как бы тяжело это ни было. Потирая виски, но понимание того, что нужно действовать, постепенно заполнило меня. После того как я пришла к решению, я села за стол и начала обдумывать, что делать дальше. Я понимала, что не могу позволить себе долго зацикливаться на уходе помощницы. Работа должна продолжаться, и мне нужно было найти того, кто бы мог взять её место и помочь мне справляться с повседневными задачами.
Я включила компьютер, открыла нужный документ и начала формулировать текст. Мои пальцы будто двигались сами по себе, набирая слова, которые должны были отразить мои требования и ожидания. Я не стала писать ничего лишнего — всё должно было быть ясным и чётким. В голове крутились мысли о том, кого я хочу видеть, но эмоции мешали мне сосредоточиться.
«Ищу ответственного человека на должность секретаря. Обязанности: организация работы студии, коммуникация с клиентами и партнёрами, поддержание порядка в документации и других административных задачах. Требования: высокая степень ответственности, опыт работы в аналогичной должности, умение работать в режиме многозадачности. Оплата по договоренности.»
Текст был коротким, но ёмким. Я сделала несколько правок, чтобы всё звучало профессионально, и затем опубликовала пост на всех возможных платформах, где могла найти нужного человека.
Когда я нажала «отправить», почувствовала облегчение. Всё теперь было на пути к решению, и это значило, что я не застряла в этом моменте. Но было что-то ещё. Несмотря на внешний холод, я знала, что внутри меня всё ещё горит огонь — огонь, который не позволял мне останавливаться. Теперь оставалось только ждать откликов. Я подошла к бокалу вина, чувствуя, как его аромат наполняет воздух. Глоток был тяжёлым, но привычным, и в тот момент, когда я отпила, мой рабочий телефон вдруг ожил. Звонил кто-то, и я быстро схватила трубку, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от ощущения, что вот оно — отклик на мой пост.
— Алло? — произнесла я, немного запинаясь.
В ответ послышался тёплый и уверенный женский голос.
— Здравствуйте, меня зовут Екатерина, я увидела ваше объявление и очень заинтересована в вакансии секретаря. Могу ли я узнать подробности?
Голос был спокойным и приятным, как будто я разговаривала с кем-то, кто уже давно знает, чего хочет. Это было странное ощущение — одновременно приятно и немного тревожно. Я почувствовала, как напряжение, которое накопилось за последние дни, немного ослабло. Это был первый шаг, первый контакт, и хотя я не знала, что меня ждёт дальше, в этот момент я почувствовала, что что-то наконец-то начинает двигаться.
Я ответила, стараясь звучать уверенно:
— Конечно, Екатерина. Я ищу кого-то, кто может взять на себя организацию работы студии и быть ответственным за административные задачи. Есть ли у вас опыт работы в этой сфере?
Екатерина продолжала уверенно и чётко рассказывать о своём опыте. Она упомянула, что работала в нескольких небольших компаниях, где занималась подобными обязанностями, организуя работу офиса, ведя документацию и координируя взаимодействие с клиентами и партнёрами. Её голос был спокойным, и я почувствовала, что она действительно понимает, что делает.
Когда она закончила, она перешла к следующему вопросу:
— А что вы можете предложить по зарплате? И какие дни для вас выходные?
Я немного подумала, прежде чем ответить. Конечно, я могла предложить достаточно гибкие условия, но мне нужно было быть точной, чтобы и я, и Екатерина понимали друг друга. Я не могла позволить себе растеряться или показаться неуверенной.
— Зарплата обсуждаемая, но, конечно, я рассчитываю на опыт и ответственность. Что касается выходных, то обычно это два дня в неделю, скорее всего, в конце недели. Мы можем обговорить это более подробно, если вы будете заинтересованы.
Екатерина не замедлила с ответом, как будто уже подготовила решение:
— Всё понятно. Я думаю, что могу подойти. Давайте назначим встречу, чтобы обсудить все детали лично. Когда вам будет удобно?
Я почувствовала, как встреча, которую я так ждала, становится реальностью. Это был шанс, и мне нужно было всё тщательно продумать. Я предложила ей время, которое мне подходило, и договорились встретиться в ближайшие дни.
— Отлично, я буду вас ждать, — сказала она в конце разговора, и её уверенность снова вернулась мне.
После того как я положила трубку, я немного откинулась на спинку стула, ощутив, как волна облегчения и даже надежды накрывает меня. Всё начало двигаться, и, возможно, этот разговор был первым шагом к чему-то новому.