Не его хэпиенд

Походы к Ноду стали делом постоянным у Кеммуна. Не для одного того, чтобы обменяться съестным, иногда и чисто для поболтать. Узнавая отдельные фразы, собственные попаданец выстраивать по-прежнему не мог. Но пекарь оказался добрейшей души человеком, терпеливым и открытым к таким посиделкам. В какой-то момент Кеммун подловил себя на мысли, что хотел бы такого отчима себе.

Пекарь сделал для него ещё одно большое доброе дело – поделился соленьями с другими, и те оценили их. Теперь на обмен приходился не один хлеб, но и другие продукты. Разнообразие радовало желудок, но вынуждало относиться к банкам менее расточительно. Ломящиеся от них полки бывшей кладовки не пополняются самостоятельно и рано или поздно опустеют. Прикинув, сколько так можно протянуть, Кеммун попробовал предложить горожанам через Нода яблоки. Местные плоды, на них похожие, по вкусу напоминали ваниль, яблочного вкуса попаданец ни у чего не нашёл. Мимолётная мысль, что людям приглянется незнакомый плод, оправдала себя сполна – за них предложили заплатить монетой.

Взамен на доброту Нод тоже получал с Кеммуна пользу. Люди городка перестали сторониться его, как чумного, и стали захаживать в пекарню поглазеть на чужака, а там и на запах выпечки приманивались и брали себе булочку другую. Страх уступил место любопытству, и парень этому был только рад, потому что разделить скудный доход со своим спасителем у него возможности не было. Особенно хорошо пошла у посетителей партия пирогов с яблоками, за подкинутую идею так использовать незнакомый ему плод, Нод покинул пару монет с выручки Кеммуну.

Не зная, чем дополнительно отблагодарить, парень покопался повторно в кладовке, припомнив, что видел там реплику одной картины. И вот за посильную помощь Кеммун принес Ноду её: целую и в хорошем состоянии картину. Реплика полотна Шишкина "Утро в сосновом лесу". Пекарю медведи не были известны, но зверята приглянулись, он не раз что-то проговорил, указывая на стены. Попаданец решил, что тот говорит о том, что ему не нравится, что тут так пусто, пусть и покрашено в жизнерадостный желто-зеленый тёплый цвет.

Три месяца прошло, в пересчете на время этого мира – один. Кеммун жил, стараясь выдерживать долгие сутки. Порой удавалось, но тогда требовался «тихий час» днём. Жизнь наладила свой ход, но сарайчик оставался холодным жилищем, а покрышки малопригодными для спанья. Может, если бы не это, парень так не открывал с замиранием сердца дверь, надеясь увидеть вместо поля родной коридор городской квартирки. Он переживал за маму. Волновался о том, что с ней стало после его исчезновения. Вот ушел сын за пылесосом, а вот его не стало.

Нет-нет, да ожидал он услышать раздраженный окрик на разбросанные вещи. Или наоборот обыденное, но привычное приглашение к столу. Но окружение оставалось прежним: одинокая лачуга из бывшей кладовки посреди дикого поля в чужом мире.

Продукты Кеммун делил на части, старательно экономя на собственной сытости и прочих удобствах. С кровопролитным трудом, отбитыми пальцами и травмированным безымянным пальцем левой руки, он сколотил маленькую коробку-пристройку, чтобы на холоде хранить продукты, и те не портились. Нарезал пищу парень сменным наконечником топора, представляя то, как бы мама отреагировала, увидев, как он по-мужицки делит овощи топором.

По ночам вокруг сарайчика продолжали бродить неизвестные ему, но внутрь пробраться им не удавалось. Искать методы борьбы с хищниками Кеммун не стал, посчитав, что дверь выстоит, а сам занялся запасами на зиму. Исходя лес вдоль и поперек так далеко, как мог парень себе позволить и не потеряться, он по-прежнему сомневался, что пажиток этих хватит дотянуть до расцвета весны. « Не разорять же мне залежи зверей, жрущих ягоды и орехи?»

Приняв, что сытость ему будет лишь сниться, и тут вопрос встаёт о голоде, Кеммун стал пытаться найти работу в городе. На первых порах откликались одни вдовы-старушки, оставшиеся без родни, но брать с них плату деньгами совесть парню не позволяла. Наваристый суп и немного домашних овощных блюд – рацион стал богаче, но ничего из этого было не забрать с собой и не отложить на потом. Зимняя куртка скрывала силуэт тела, но впалые щеки выдавали и подстегивали бабулек кормить Кеммуна усерднее.

Репутация, заслуженная у старушек, окупилась позже – попаданца стали звать на работы в поле, за которые отсыпали пару медяков, так что Кеммун смог накопить со временем на штаны. Как бы не хотелось первым делом купить меч и оставить монет на пропитание зимой, а в кусках ткани, намотанных на ноги, ходить бесконечно становилось невозможно, ноги мерзли и нос начинал подтекать, суля простуду.

Оружие ему хотелось и для души и заменить пылесос. Пугать всех неизвестным аппаратом возможно ровно до того момента, пока кто-то не попытается увидеть его в деле. И к тому моменту стоит иметь что-то посолиднее. Пластиковый набор из трубок для подсоса пыли вряд ли спасет Кеммуна от разрубания на части настоящим мечом. А как управляться оружием он будет разбираться по ходу дела.

В перерывах между работами и в выходные дни, когда ему никто не выдавал задач, парень таскался в пекарню. Нод всегда его принимал и даже за спасибо давал кружечку чая.

Так однажды Кеммун сидел, смотря на дымящуюся темную гладь, и гадал, как двигаться дальше. Что можно делать зимой, когда поля в снегах? А что делать, если тело переломится от таких нагрузок? Попаданец чувствовал, что выжат, как измотались его мышцы, и не осталось сил на обычное сидение на стуле.

Со стороны посетителей пекарни изредка слышалось «тангше» – слово, что Кеммун так и смог разгадать по смыслу. Оно и прекратило его так занимать. Для него, значение у этого простое: пропащий. Именно таковым парень чувствовал себя, особенно тогда, когда на него накатывали предчувствия того, что ему не выбраться назад в свой родной мир. Суровость выживания жрала его живьём, и не было ни одного намёка или знака свыше, что его ждёт за это награда помимо сохранённой жизни. «Я... Я не вернусь домой?»– принятие пробрало холодом от рук до груди, не взирая на попытки согреть о горячую чашку.

Стоило смотреть правде в глаза. Шанс того, что он попадет сюда, сам по себе ничтожно мал. А уж шанс вернуться назад через ту же дверь и вовсе невероятен. Значит, этот мир теперь его. Жить ему здесь. Выживать в сарайчике его способом возможно, но это не полноценная жизнь. И то, Кеммун не представлял, как пройдёт для него зима и не замерзнет ли он насмерть. Если осень здесь была похожей на те, что он видел, то стоило предположить что со снегами придут лютые морозы.

Перспективы, цели, направления. Ничего из этого у него не было. И попаданцем не назваться в полной мере, скорее бездомный с округи, который будто выдумал, что жил в ином мире, а на деле побирался здесь всегда и потерял память до своего попадания на улицу. И абсолютно точно он не странник и не путешественник.

Подняв глаза от кружки, Кеммун поглядел на соседний столик, где две дамы около его возраста хихикали, кидая взгляды в его сторону, произнося то самое слово, что успело парню надоесть. «Может оно и значит "путник"? Или "чужак"?» Не имея возможности разговаривать с ними, он обречен навсегда остаться чужим, сколько бы ни прожил на новом месте.

Вдруг кто-то дернул Кеммуна за рукав футболки, отрывая от невеселых размышлений за посматриванием на девушек. В куртке в пекарне сидеть было невозможно, печка дышала жаром, добротно прогревая помещение, оставалась футболка из старого дома, которую парень надевал, желая иметь хоть что-то, как доказательство, он не городской сумасшедший, квартира, двадцать первый век – ничего не выдумка и мозг его не воспален. Парень повернул голову, но в итоге взгляд пришлось опускать ещё и вниз.

Девочка, лет пяти, крошка, не достающая макушкой и до уровня столешницы. Круглое личико, крошечные губки и носик, и огромные круглые глаза со знакомыми очертаниями. Кеммун покосился в сторону Нода, но тот стоял к нему спиной, доставая из печи новую партию хлебных лепешек. Но парень всё равно догадался, что перед ним пекарская дочка, та, о которой он периодически слыхал, когда Нод начинал рассказывать о семье.

Волосы в худой косичке, на платьице розоватые маслянистые пятна, как от варенья, и улыбка без одного переднего зуба на всю широту. Кеммун припомнил, как Нод ругался на дворовых мальчишек, что угодили мячом в лицо его дочери, от чего у той раньше положенного не стало детского зуба. Не похоже, что саму девочку, которую звали Калинда, это сильно беспокоило. В её улыбке ни намека на стеснение, и девочка, смотря на Кеммуна, положила на край стола печеньку.

– Это мне?- спросил парень, указав сначала на печенье, а затем на себя.

Рьяно закивав, Калинда ответила то, что могло означать:

– Да. Это тебе.

И вместо того, чтобы после этого уйти, она подтянула свободный стул поближе и взобралась на него. Кеммун поглядев на то, как крутится Калинда, устраиваясь поудобнее, подумал, что девочка ждет, когда он съест печеньку. Повертев в руках подмасленное пекарское изделие, он отправил это в рот, раскусывая едва послащенное песочное тесто. От привычного вкуса ничего, и сахара тут, как яркого вкуса не было, но девочке парень показательно улыбнулся, сказав:

– Вкусно,– на своём языке, не припомнив аналогов в местном.

Завертев активно головой, так что косичка замоталась из стороны в сторону, Калинда произнесла в ответ другое одно слово. Кеммун повторил его, и девочка довольно закивала с важным видом. А парень улыбнулся уже совершенно искренне, умилившись с такого искреннего открытого желания добиться правильного сказанного слова.

Его учительница языка, практически не требующая ничего взамен, нашла своего ученика сама. Девочка сидела со Кеммуном за столом, тыкала пальчиком с самодельным из стебельков колечком в различные предметы и называла их. Парень старательно запоминал все, не сильно задумываясь о том, что сподвигнуло маленькую девочку поиграть с ним в учителя. Он предположил, что это Нод попросил об этом дочурку, потому что мужчина и вправду тепло относился к странному чужаку, принесшему ему странную еду.

В прошлом в школе Кеммун проходил по учебной программе английский язык. И он абсолютно не пошел у него, учитель после прямо выговарила ему, а затем и матери, когда та приходила ругаться за постоянные двойки, что у него нет способности к языкам, зато есть лень. Мать наскребала денег на репетиторов, насильно таскала к ним, ради того, чтобы он выполз на тройки. Кеммун предпочитал винить в своих провалах учителей и их неспособности обучить трудного ученика. И теперь он со всей ответственностью мог позволить себе заявить: Калинда – самый лучший репетитор из всех, что у него были. «Ну или местный язык понятнее и проще английского».

Учиться языку так, как это делают дети, Кеммун не помнил особо детства, но считал, что так оно и выглядело. С самого нуля, отдельными словами, раз за разом познавая наименования неизвестных слов. Неспешно, он заглушал в себе известные ему русские слова, заменяя их на попбыльские. В какой-то момент Кеммун и впрямь ощутил себя маленьким мальчиком, который не знает, как и что называется, не имеет альтернатив в другом языке, и все для него безымянное.

Калинда даже картинки собственного авторства принесла на следующий день, когда мы снова встретились в пекарне. Все, что она просила у него взамен: чтобы он поиграл с ней. Младший ребенок в семье, её старшие брат с сестрой погодки: четырнадцати и пятнадцати лет. Никто из них не тянулся возиться с малышкой, за порог без присмотра её не пускали, а ей одной скучно и одиноко. Здесь же пусть и в компании чужака, девочка сидит в пекарне, где отец приглядит. Кеммун был только рад играться с малышкой, потому что в том он продолжал знакомиться с языком, узнавая новые слова и фразы.

Играя неподалеку от пекарни так, чтобы Нод видел дочку из окна, когда стоит у печи, Калинда чаще выбирала догонялочки. Иногда к ним присоединялись другие дети, делая их скромную компанию в два человека разнообразнее.

Вначале матери очень напрягались и нервничали, видя, что их дети бегают с малознакомым высоким парнем, но вскоре они попривыкли к этому и прекратили пасти их игры. Сыграло роль и то, что жена Нода успокоила знакомых и соседок, заверив, что они знают, с кем оставляют дочь. Принятие Малишей не вышло не сразу, но постепенно Кеммун стал обычным явлением в их доме. И хоть женщина по-прежнему проявляла осторожность и излишнюю внимательность, в остальном она никак не препятствовала его приходам.

Что сработало первым – привычка или выгода – для парня останется тайной. Взрослое поколение могло спокойно заниматься работай, старшие дети не были отягощены занятиями со свое младшей сестрой, а Кеммун получал необходимые знания о языке, меняя их на роль товарища по играм и няньки. У Калинды хорошо проявлялись задатки для того, чтобы в будущем стать прекрасной старшей сестрой, в отличии от той, что досталась ей. Девочка так и лучилась от довольства за возможность побыть в роли наставника, и его успехи её безмерно радовали не меньше.

Но со старшими детьми ему поладить так и не удалось. Вдобавок, как оказалось, дочка Нода была из той шайки Фиолетовых Волос, так что он с ней уже разочек встречался при не самых приятных обстоятельствах. И Кеммун подозревал, что поэтому она его и избегает.

В череде серых дней нашлось месту и солнечному. Малиша отправилась в город за покупками, прихватив с собой Калинду, а Кеммун встретил их по дороге и навязался за компанию, предложив помощь с донесением продуктов до дома. Женщина согласилась так, как это делают только они, показав всем видом, что делает ему одолжение, соглашаясь принять помощь. Одна Калинда счастливо лучилась от встречи с ним. Не могло не согревать душу отщепенца-попаданца, что есть в новом мире хоть кто-то, кто ему всегда рад.

Малиша не желала появляться на людях с бродягой в сомнительном одеянии, как у бездомного, а потому оставила Кеммуна с дочкой снаружи лавки. «Еще один плюсик детям - им неважен твой внешний вид»,– угрюмо заключил парень, когда жена Нода умчалась за покупками. Он достал яблоко и поделился им с малышкой, зная, что собирается спросить у нее, потому что теперь словарный запас позволял ему это сделать:

– Что такое "тангше"?

Пускай Кеммун и примелькался в этом городке, но по-прежнему слышал это слово в обсуждениях своей персоны. А о нем именно трепались, что он понимал все отчетливее не на одном интуитивном уровне.

– Это человек без дома,– брякнула Калинда, сосредоточенно пережевывая кусочек яблока.

– Но это же бездомный,– не согласился парень, теперь четко зная, как это слово здесь звучит.

– Я не договорила,– веско возразила малышка, делая еще один укус со смачным хрустом. – Это человек без дома, без города, без целей, без жизни, без направлений. Есть путники. У них нет дома, и они приходят из неоткуда. Но они знают куда идти,– она ткнула его пальчиком в живот, не дотянувшись до груди. – Ты тангше, потому что приходишь из неоткуда, потому что у людей с домом другие лица. Когда ты уходишь, я не вижу, что ты уходишь домой. Ты уходишь в никуда. А значит, ты не знаешь куда тебе идти.

Она четко и раздельно проговаривала это, смотря зеленными глазами прямо на парня, как дознаватель, поймавший преступника на лжи и раскусившего его. А Кеммун наконец-то смог подобрать слово, объясняющее «тангше» – скиталец.

– Вот у тебя есть цель?

– Нету.

– Вот. Поэтому ты и скиталец,– Калинда догрызла яблоко и отложила кусочек верхушки с веточкой на бортик фонтана рядом с собой, принявшись облизывать пальцы.

– Не облизывай пальцы,– на автомате одернул её Кеммун, сам пребывая в прострации. – Живот заболеет.

Девочка наморщила носик и "незаметно" ополоснула их в воде фонтана. Парень на это лишь с укоризной покачал головой, исчерпав свой воспитательский потенциал на сегодня.

– Почему скитальцев так много обсуждают?– попытался узнать Кеммун о том, что так беспокоило его последние месяцы.

– Потому что не часто увидишь человека, который без дома и не знает, что ему делать,– она снова по-родительски улыбнулась, будто объясняла простые истины.– Обычно бездомные знают, что им нужно найти дом. Ты этого не знаешь.

– А ты то откуда это знаешь?– его немного, но задело такое мнение, как и то, что его поучает маленькая девочка.

– Папа так сказал,– болтая ногами, Калинда отвечала, не тратя время на раздумья. – Ты ему нравишься. А вот маме нет.

– Я заметил,– выдохнул себе под нос Кеммун.

Не смотря на его попытки быть полезным, жена Нода по-прежнему смотрела на него каждую встречу с недовольством, как на что-то мешающее ей жить спокойно.

– Смотри, Фиолетовые Волосы!– а малышка уже переключилась с одного на другое, совершенно не обращая внимание на подавленность своего собеседника. «Дети, что с них взять».

Проследив взглядом за указательным пальчиком девочки, на котором красовалось колечко теперь из ленточек, Кеммун увидел знакомую шайку подростков. Они важно вышагивали так, как это могли бы делать хозяева улиц и этим нескончаемо гордящиеся. Среди них легко нашлась и сестра Калинды.

– Когда я вырасту, я тоже покрашу волосы в фиолетовый!– заявила девочка довольным тоном, восхищенно глядя на сестричку.

– А мне нравится твой настоящий цвет волос, он напоминает мне о солнце,– произнес парень немного отрешенно, ощущая себя старым дедом, что не понимает современную молодежь.

«Неужели даже у этих подростков есть цели?» После слов малышки Кеммун осознал совершенно ясно, что и впрямь не имеет никаких целей. Даже смутных и запрятанных в глубины ума. Его ничто не держит и не влечет. Все цели мимолетные и не ведущие к большим достижениям. Была одна раньше – попасть домой. Но так-то он ничего для этого не делал. Ждал себе чуда, когда дверь сарайчика сама откроется в знакомый коридор, а не на поле с буреломом.

А ведь он даже начал забывать какие-то детали, которое долгое время мозолили ему глаза. Куда надежнее, чем имя – Коля – легко расставшись с ним, заменив именем любимого персонажа. Что полноценно позволяло ему не терзаться прошлым – так это то, что перед тем как пропасть, он смягчил ругань с матерью словами любви сына.

– Солнце?– Калинда посмотрела в небо. – Но тут почти у всех такого цвета волосы,– пробурчала она. – Вот у тебя одного здесь темные волосы! В это редкость!

– Реже, чем фиолетовый?– с ухмылкой спросил Кеммун.

– Идея!– девочка хлопнула в ладошки, хихикнув. – Я покрашу волосы в темный! Тогда я буду даже необычнее компании сестры!

– Я, пожалуй, ничего не буду говорить на этот счет, потому что иначе твоя мама откусит мне голову,– со смешком произнес парень, потрепав Калинду по голове ладонью.

– Не лохмать!– пискнула она, достав из мешочка на поясе расческу.

Стоило Кеммуну набрать воздуха в легкие, задать новый вопрос, как из лавки напротив появилась Малиша, поманив их к себе рукой. Кратко предложив помощь с мешком клубней и получив царственное согласие, парень побрел рядом с женщиной, взявшей освободившейся рукой Калинду за ладошку.

Устав от короткой дистанции из-за одного мешка за спиной, Кеммун с ленивой печалью задумался о нужде в физических упражнениях, чтобы подтянуть силу в мускулах. Беготня с яблоками и пылесосом несильно подкачали ему тело. И постоянно попадавшееся на глаза мужское население, снабженное холодным оружием, наталкивало на размышления о том, чтобы вооружиться самому. В его руках ничего страшнее палки во время игр с молодняком не бывало, и хоть малышня могла показать пару движений, подсмотренных у взрослых, до воинского обучения это не дотягивало ни под каким углом.

Со стыдом Кеммуну оставалось до кучи признать, что он размахивал палкой хуже детей: ни проворства, ни меткости попадания в юркие цели.

Собираясь прощаться на подходе к жилищу семьи пекаря, парень не успел ускользнуть от цепких пальцев Малиши:

– Подожди, я хочу поговорить с тобой. Калинда, иди в дом,– произнесла женщина, сцепив ладони вместе, вложив одну в другую.

Скуксившись, Калинда стиснула мимоходом Кеммуна в объятьях и скрылась в два прыжка за дверью.

– До завтра!– крикнул он ей вслед, потом посмотрев на Малишу. «Может завтра и не будет».

– А ты уже почти овладел нашим языком, Кеммун,– произнесла она размеренно, а парень всё гадал, к чему такая подводка.

– Да, и я благодарен судьбе за тот день, когда познакомился со своим "учителем",– он дал слабую улыбку женщине.

– Ты мне сразу не понравился,– вот так в лоб бросила Малиша. – Но сейчас я признаю, что зря подозревала тебя в плохих мыслях. Тиаки и Нуми совсем не хотят заниматься Калиндой,– она печально вздохнула. – Я все опасалась, что Калинда будет необщительной из-за них. Но ты неплохо влияешь на нее. Зная, твоё внимание к малышке и считается платой за уроки языку. И это единственная причина, почему ты до сих пор вхож в этот дом. Я не терплю людей, не имеющих направлений для развития. Но ты не такой и пропащий,– она ушла. Кеммун решил, что на этом разговор окончен, но Малиша вернулась, неся сверток из полотенца. – Это в знак примирения, скажем так,- она протянула кулечек. – Это пирог с мясом,– добавила Малиша, уже не смотря в упор, а в сторону.

– Спасибо,– Кеммун улыбнулся, надеясь, что застал момент смены взглядов у нетерпимой к нему женщины. Пускай и сделала это своеобразно.

– Я завтра верну полотенце.

– Можешь оставить себе,– благосклонно разрешила Малиша, выйдя с ним вместе на крыльцо. – Хочу заранее предупредить. Случись что, я не позволю Ноду приютить тебя,– она посмотрела ему прямо в глаза.

Жесткость приговора на бездомное существование, если вдруг сарай-кладовка исчезнет, пригвождала к месту. А Кеммун отвлеченно подметил, что цвет у женщины такой же зеленый, как и малышки Калинды. «И чем эта холодная женщина приглянула теплому, как свежеиспеченный хлеб, Ноду? Противоположности притягиваются? Хотя если Нод хлеб, но она холодное пирожное с мороженным».

– Нод точно захочет помочь даже в ущерб семье. Я не могу такого допустить.

Женскую интуицию в действии Кеммуну доводилось видеть всего однажды. Прикинуть она ли явилась тут к Калинде он не смог, а поэтому решил не придавать этому особого значения.

– Я понимаю и обижаться не буду.

– Рада, что ты способен понять, до свидания,– Малиша зашла в дом, закрыв за собою дверь и оставив парня в одиночестве на улице.

Уйдя на пустошь, Кеммун перебирал в памяти слова Калинды о тангше. Ведь и впрямь он не ощущал, что возвращается домой. Что хуже: это чувство потерялось еще в старом родном мире. С той поры, как в квартиру заселился отчим. Тот пометил жилье, как территорию, где он царь и бог. А когда у Кеммуна только погиб отец, таковым хозяином и главой семьи стал он, несмотря на шестилетний возраст. Забота о матери, обязанность оберегать ее – ноша не по плечу маленькому мальчику, но он куда больше был согласен тянуть эту лямку, чем на то, что его спихнули и загнули под ботинок незнакомца. Вместо освобождения и возвращения в детство, ему досталось лишение прав сильнейшего в доме.

И то, даже в годы, когда иерархия семьи перестроилась под отчима, у Кольки сохранились цели. Закончить школу, поступить в университет, вырасти. Юридический факультет прервал эволюцию смыслов жизни у Коли, так и не доросшего до Николая.

Учеба в нелюбимом месте, абсолютно никаких целей на будущее, кроме пустых вопросов: почему не делать того, что хочется, почему за него решают другие?

Вот он в другом мире с другим именем. Никто извне не выбирает для него пути будущего. А он все по-прежнему не имеет ни малейшего понятия, где искать направления и стремления. Знаний об этом месте – минимум. Но в их ли количестве затык?

Действительно скиталец. Потому что не может ничего, кроме как тыкнуть в любую сторону и просто пойти наугад, не представляя, что хочется увидеть и получить. «Но разве это так уж плохо? Кто сказал, что это хуже того, чтобы всю жизнь прожить по сценарию: учеба, работа, смерть?» В то же время никто и не говорил, что есть какой-то счастливый не затасканный сценарий.

Так в тишине и одиночестве Кеммун брел, сгибаемый под нападками экзистенциального кризиса с вопросами о смыслах жизни и смерти. Ни один из ответов, пришедших на ум, его так и не устроил.

Полился дождь. И парень ускорился, чтобы не промокнуть полностью. Костер внутри кладовки ему не развести, но он смог зажечь свечи. Расставив их кружком, Кеммун сел в центре, почти вплотную приблизив подмерзшие конечности к огню. На свой страх и риск он с приходом темноты развел огонь в банках. Затушив его, когда остались тлеющие головешки, парень на этих банках расстелил куртку, надеясь, что теплый воздух поможет той высохнуть к утру.

Страх заболеть потерялся за прожитые месяцы под сомнительной крышей. Да и Кеммун был уверен, что закалился с этой утренней помывкой на холоде. Единственное опасение от задумки: что угли вспыхнут и подпалят куртку.

Ветер шумел за стенами, и дождевые капли тарабанили по доскам. Прислушавшись, парень расслышал хлюпающие шаги зверей, которым не давало покоя убежище потенциальной добычи. Они рычали и выли всю ночь. И Кеммуну не осталось ничего, кроме как заниматься мини-огородом. Урожай поспел сомнительный. Две морковки с высоченной ботвой и корнеплодом в два-три сантиметра, одну редиску получилось вывести, остальные загнулись, хорошо разрослись только укроп с петрушкой. Парень собрал скудный урожай, не став ничего сеять повторно. Пустая трата семян, лучше их продать заинтересованным огородникам. «Да и все в округе привыкли, что я откуда-то достаю необычные продукты».

Они догадались, что Кеммун из иного мира, но сжигать за это на костре священной не стали. Кто-то даже посочувствовал. Но словами дело и ограничилось. Материально помогать никто не спешил. А он не напрашивался. «Пока справляюсь, так что можно не побираться».

Достав пирог Малиши из буфета, Кеммун отломал кусочек. Остывшим выпечка не так вкусна, но парень не привередничал.

Придирки остались в родном мире, в прошлом, где он позволял себе критиковать блюда мамы. Кеммун не любил зелень и запросто отказывался от котлет, если улавливал специфичный привкус. Бездомность и безденежье сделали его абсолютно всеядным. Местные блюда изобиловали незнакомыми вкусами, и лишь изредка попадалось что-то отдаленно знакомое.

С трудом отложив про запас вторую половинку мясного пирога, подобрав ему угол похолоднее, Кеммун присел на покрышки. В дверь отчаянно скреблись когти невидимых зверей, но задвинутые коробки стояли намертво. Понемногу страх утих, и парень смог провалиться в сон, неудобство собранной из шин постели уже не беспокоило, а скрежет голодных хищников слился с шумом ветра и шелестом зарослей бурелома. Привыкание настигало неизбежно, но медленно.

Впервые за долгое время Кеммун увидел сон. Снился не дом, что удивило его, но мама там возникла. И не одна. Подсознание подняло с глубин воспоминания об отце, подкрепив образами со старых фотографий. Его лицо такое же немного в расфокусе, с нераспознаваемыми глазами. Родители счастливы и улыбаются, раскладывая по пластиковым тарелками поджаренные на костре сосиски, наткнутые на палки. Это был единственный пикник, когда они в выходной сорвались в лес отдохнуть. Отец с матерью сидят на расстеленной клеенке, когда как он бежит, выпинывая вперед сине-красный мяч.

Ярко-зеленая трава достает до колен, но вот она желтеет и редеет. А мяч вдруг слетает с опушки и катится в самодельные ворота из помятых и грязных коробок.

Вместо лесной полянки – закуток небольшой улочки, обставленный гаражами. Место неподалеку от школы, где Кеммун, бывший Колькой, гонял мяч с друзьями после уроков. Обернувшись, он увидел, как тает последняя зелень, последними угасли образы улыбчивых родителей. Солнечный июль переменяется серым и унылым октябрем. И в луже отражение не ребенка, а исхудавшего и осунувшегося парня лет девятнадцати с отросшими, немного вьющимися волосами, лезущими щекотать кожу завитками.

Образы места изменились. Кеммун смотрится в лужу в перерыве игры с ребятней чужого мира в мяч. Тут дети играли на полянке с вытоптанной землей, и воротами у них была собачья пустая будка. Они носятся в башмачках, когда как на нем неуместные, но очень теплые валенки, которые мешают сноровисто бегать и пинать мячик, но его все равно не прогоняют с поля. А ему так необходимо научиться языку у тех, кто готов с ним болтать, несмотря на несуразность внешнего вида.

Невольно очнувшись ото сна, Кеммун уставился в стенку. «Что из этого было сном?» Рука коснулась резиновой покрышки под ним, глаза различили перед собой старые доски. Ничего из того не было сном. Банальные две картины прошлого от разных временных отрезков.