IV - «Омут и тени»
Рабочее место Ника всегда было аккуратным, и даже творческий беспорядок казался инсталляцией какого-нибудь модерниста – настолько грамотно всё лежало на своих местах. Он сочетал в себе черты перфекциониста и разгильдяя, придавая немалое значение чистоте на столе и при этом в упор не замечая очевидных неровностей. Только сам Николас мог отыскать нужную вещь на своём столе, в то время как его коллеги лишь пожимали плечами и бросались ругательствами. В этот раз всё было иначе: бумажные листки, изрядно испачканные кофе и чернилами, валялись рядом с исписанными ручками и поломанными карандашами, а многочисленные стикеры то и дело улетали со стола на пол, образуя вокруг рабочего места своеобразный круг-оберег. В центре лежала та самая папка с делом о пропавших людях, не дававшая покоя Николасу с тех пор, как он вынес её из кабинета главного редактора. Раскрытая в середине, она будто открывала дверь в мрачный калейдоскоп событий, которые «лис» предчувствовал своим нутром. Обычно Ник сидел по три-четыре часа над делом, после чего шёл на обед с коллегами и затем уезжал домой, где и продолжал своё расследование. Сегодня же случай распорядился иначе. Время близилось к девяти вечера, а Николас всё так же покорно сидел перед папкой с жуткими фотографиями с места событий. Анна, взяв свою джинсовку и сумочку, поспешно подошла к нему, потрепав за плечо.
— Вся редакция уже разошлась, а ты сидишь до сих пор. Тебе бы поехать домой, поспать, а завтра уже с новыми силами продолжить расследование. Ты ж себя так изморишь, Ник, ну хватит...
Но Николас словно не слышал её, вглядываясь в ту фотографию с фонарём и мотыльком. Задумчивое и вместе с тем ошеломлённое лицо сменило его привычную улыбку. Казалось, он прожил последние минуты каждого из пропавших, лишь глядя на фотографии. Ещё ни одно дело так не затягивало Николаса: будто омут, оно не отпускало уставшего журналиста к себе домой. Анна пыталась достучаться до своего друга, разбудить его и вытащить из кошмара, который открыли те снимки. Устав терпеть, она ущипнула Николаса за руку.
— Эй! Ты уснул что ли?! Ник, чёрт тебя побери, очнись!
— А! – наконец отвлёкшийся от папки Николас вскликнул, пытаясь удержаться на стуле и не упасть. – Прости, пожалуйста, Анна... Это дело гораздо сложнее тех, что мы видели прежде. Что-то подсказывает мне: эти люди не просто исчезли...
В этот момент Николас резко обернулся назад, словно кто-то одёрнул его и крикнул что-то в ухо. В его глазах на секунду засверкала молния, полная ужаса и шока. Анна стояла рядом и недоумевала, отчего начала злиться и топать ногами. Она схватила Николаса за руку.
— Ну всё, довольно с меня! Ты идёшь со мной, отправишься домой и выспишься. И не приведи Господь увижу тебя завтра в редакции раньше девяти утра. Ты понял меня, Ник?!
— Я... Да... Извини... Ты права, мне нужно отдохнуть и поехать домой. Завтра продолжу работу.
Увидев виноватый взгляд Николаса, лицо Анны смягчилось. Она отпустила его руку и посмотрела в его глаза. Анна увидела, что её друг был чем-то обеспокоен, будто кто-то дёргал его постоянно. Она решила помочь Николасу собрать его сумку, аккуратно сложив все вещи.
— Прости меня, не хотела срываться на тебя... Пойдём, я тебя до метро провожу. Ты сам не свой сегодня...
Оставив загадочную папку на рабочем столе, Анна и Николас закрыли дверь в офис и покинули здание редакции, которое казалось пустой коробкой без сотрудников. На улице было слегка прохладно, ветер обдувал разгорячённые лица прохожих. Дороги, несмотря на уже достаточно позднее время, продолжали вереницами ехать по главной дороге. От редакции до метро путь занимал около десяти минут, и всё это время ни Николас, ни Анна ни проронили ни слова. Она держалась за его руку, словно боясь, что он куда-то сбежит или попадёт под машину ненароком. Они дошли до станции, куда спускались медлительные инвесторы, измученные тяжким днём.
— Напиши мне, как доберёшься до дома... И будь осторожен, хорошо? – Анна смотрела на Ника, как обычно смотрит мать, провожая своего ребёнка в далёкий путь.
— Хорошо... Спасибо тебе, не знаю, что нашло на меня...
Николас крепко обнял Анну на прощание, посмотрел ей вслед и спустился в метро. Сев в последний вагон, он стал смотреть в окно, воображая путь маленького человечка, бегущего по высоковольтным проводам. Через полчаса Николас вышел из метро и ещё пятнадцать минут, еле перебирая ногами, шёл в сторону дома. Перед деревянным крыльцом тускло светил небольшой фонарик, подаренный Анной на день рождения в прошлом году. Зайдя внутрь, Николас достал телефон и написал ей: «Я дома, всё хорошо. До завтра, доброй ночи». Сбросив костюм, пропахший кофе и перегаром Бёрнса, Ник направился в душ, где стоял под горячей струёй воды около двадцати минут. Затем он вышел, переоделся в чистые вещи и лёг на кровать. Ник пристально смотрел в потолок, словно видя там фотографии из папки, оставшейся в редакции. Он закрыл глаза и вновь увидел злополучный фонарь с мотыльком, запустевшие коридоры особняка и досье пропавших без вести людей. Ник повернулся лицом к стене и начал засыпать, повторяя еле различимым голосом одно:
— Фонарь... Мотылёк... Особняк...
На следующее утро Николас впервые в своей жизни опоздал на работу, за что получил по шее от руководства. В мятом костюме, галстуком набекрень и взъерошенными волосами он зашёл в кабинет к Биверсу, где тот закономерно отчитал и выгнал его за «антипрофессионализм». Коллеги Смита стали перешёптываться, пуская слухи один за другим, в то время как Анна молчаливо смотрела на своего друга. Как только он вышел из кабинета Биверса, она подошла к нему, поправила его галстук и обняла, невзирая на зашумевшую толпу коллег. Николас положил ей на плечо свою голову и что-то прошептал.
— Я знаю, Ник... – обняв ещё крепче Николаса, сказала Анна. – Поэтому я рядом...