Тёмные души

Николас очнулся в густом и тёмном лесу, покрытого туманной пеленой. Он лежал на сырой земле, словно кто-то притащил его сюда. Хватаясь за голову от невыносимой боли, Николас медленно поднялся и оглянулся: вокруг были лишь высокие, но тонкие деревья, напоминавшие бледных чудовищ. Где-то вдалеке он заметил тусклый свет, манивший его, как манит обычно свет фонаря мотыльков. Устало перебирая ногами, а порой волоча их за собой, Ник пошёл в ту сторону, откуда был виден свет. По ощущениям ему казалось, что он шёл час или даже больше. Дорога постепенно зарастала чёрно-синей травой, туман всё больше и больше застилал лес, поглощая кислород, из-за чего становилось труднее дышать. Наконец Николасу удалось дойти до источника света: перед ним возвышался старинный дом, с забитыми сухими досками окнами и разбитыми фонарями. На крыльце тускло светила старая керосиновая лампа, которую окружили несколько десятков мотыльков. Сам дом будто качался из стороны в сторону, хотя сильного ветра не было. Поначалу Ник не понимал ничего и не мог вспомнить, как вообще оказался в этом месте. Обойдя весь дом вокруг и проверив дверь с заднего двора, он остановился перед крыльцом и произнёс:

— Я знаю, что это твоих рук дело... Лучше бы ты просто появился...

Подойдя ближе к главной двери, Николас осторожно постучал в неё. Стая мотыльков, окружившая керосиновый фонарь ранее, разлетелась, попутно погасив огонёк. Дверь со скрипом открылась, и из дома потянуло чем-то тяжёлым, словно некто выпустил заточённые веками страдания. Николас зашёл внутрь и стал осматривать помещения дома одно за другим. Кухня, гостиная, ванная комната, каморки – везде были лишь пустота, паутина и пыль. Каждый шаг Николаса сопровождался пронзительным скрипом и хрустом пола, который местами треснул от времени. Изнутри окна были так же забиты сухими досками, будто кто-то пытался изолировать нечто внутри этого дома. Обои на стенах потемнели и отсырели до такой степени, что мох и плесень полностью разъели их. На потолке висел поржавевший канделябр, висевший лишь на нескольких кольцах. Казалось, что вот-вот он упадёт и раздавит кого-нибудь. Николас осматривал помещения очень осторожно, лишний раз не наступая на треснувший пол и не трогая «чумные» стены. На второй этаж вели широкие ступеньки, напоминавшие стиль архитектуры восемнадцатого века. Николас аккуратно наступал на них, словно кот, пытавшийся не потревожить хозяев в ночное время. Поднявшись, он осмотрел две другие комнаты – это были спальни, в которых, помимо пыли и плесени, были личинки и тараканы. От такой картины Николаса чуть не стошнило, однако, прикрыв нос и рот рукой, он сумел осмотреть всё. Последней оставалась самая большая комната за двумя украшенными пожелтевшей медью дверями. Нажав с усилием на ручку, Николас открыл дверь в помещение. Здесь на стенах были нарисованы странные символы – глаза, руки, черепа, кресты, круги. Среди них выделялся огромный рисунок фонаря с мотыльком внутри. В углу стоял почти сгнивший рояль. Несмотря на жуткий вид, эта комната казалась наиболее приемлемой. Вдруг за спиной Николаса загорелись брёвна в камине, вокруг резко потемнело, двери наглухо закрылись, а клавиши рояля стали источать протяжные, завывающие ноты.

— Так-так, кажется, ты нашёл дорогу домой...

Голос, разносившийся эхом по комнате, заставил Николаса оглядываться по сторонам в поисках источника звука. Он начал шариться в кармане в надежде найти фонарик, однако с ужасом понял, что у него нет ничего, словно кто-то украл его вещи.

— Тебе это не пригодится, мальчик мой... Свет не поможет тебе увидеть меня... Обернись...

Николас медленно обернулся в сторону камина: рядом с ним стояли два тёмно-бордовых кресла, в одном из которых, наклонившись над мотыльком, сидел тёмный человек в шляпе, овитой колючей проволокой. Он аккуратно поглаживал крошечное насекомое и что-то шептал ему. Затем, махнув рукой и отпустив мотылька летать, человек повернул голову к Николасу и заговорил:

— Присаживайся. Не люблю, когда гости стоят. Ну же, садись в кресло...

Николас узнал этого человека. В его голове вспышкой пролетели последние несколько лет, наполненные страхом и таинственной жестокостью. Ник пытался сопротивляться, однако послушно сел в свободное кресло, будто его телом управляли, как марионеткой. Повернувшись лицом к существу, он начал рассматривать его. Старое пальто, перчатки, шляпа с колючей проволокой, ярко-голубые глаза – Николас знал, что перед ним оказался дядюшка Харпер.

— Не хочешь чаю? Я помню, ты всегда любил чай с черникой и мятой в детстве... – Неизвестно откуда, но в руках дяди Харпера появилась мутная чашка с чаем. Несмотря на неприятный вид посуды, запах действительно напоминал чернику с мятой.

— Где я? И зачем ты вообще меня сюда отправил? – Со злобой во взгляде, спросил Николас.

— Мы сейчас, мальчик мой, в твоей голове, а если быть точнее – той части, от которой ты пытаешься откреститься уже много лет. Я лишь хотел поговорить с тобой... – Сделав глоток из чашки, Харпер продолжил свою речь. – Ты так сопротивлялся, что мне пришлось тебя поймать во сне. Устал, наверное, искать меня повсюду столько времени, да?

— И о чём же ты поговорить хочешь?

— Ты слишком приблизился к тому, о чём знать не следует, Николас. Да ещё и твой дружок меня разозлил своим поведением. Эх, а я-то думал, что сделал из вас достойных людей... Ты хотя бы помнишь семь грехов, которых следует опасаться?

— Жадность... Чревоугодие... Похоть... Ленность... Зависть... Гордость... – Глаза Ника остекленели, будто кто дёргал ниточки за его спиной, чтобы он говорил.

— И гнев... Шесть из них я уже искоренил, и лишь один остался... Но для начала – надо бы разобраться ещё с двумя личностями, кто близко подобрался к тайне... Одного поглотит пламя его же беспечности, а второй не выдержит груза вины и ответственности и... – В этот момент дядюшка Харпер прислонил указательный палец к виску. – Бум!

— Ты псих... Зачем ты устроил всё это? Ради чего?

— А ты как будто не понимаешь, мальчик мой? Конечно же, ради тебя. Я же всегда заботился о тебе с тех пор, как твои родители погибли. – Внезапно Харпер достал снимок родителей, который лежал в бумажнике Николаса. – Тебе было пять лет, когда это случилось. Я не мог оставить ребёнка без присмотра... Ни один родной дядя так не поступит со своим племянником...

Николас опустил голову, словно отказываясь от родственной связи с этим существом. Это то, что терзало его многие годы, не давало ему спокойно спать и жить полноценно, как другие люди. Он был племянником того зла, что и устроило весь этот кошмар. Николас прикрыл лицо руками и начал плакать, осознавая свою беспомощность перед тьмой. Дядюшка Харпер, увидев своего племянника в таком состоянии, встал с кресла, подошёл к нему и, положив ладонь на плечо, начал говорить:

— Николас... Ты всё так же слаб... Это не то, чему я учил тебя. Слёзы не помогут тебе никак, ведь ты сам виноват в том, что сейчас происходит. Разве не ты решил оборвать ритуал и послушать своего «братца»? А? Послушай ты своего дядюшку, никто бы не погиб и все бы счастливо жили... А ты предпочёл струсить и жить только для себя... Всё-таки ты вырос эгоистом, Ник...

Николас продолжал скрывать лицо руками, надеясь, что он скоро проснётся и окажется в реальном мире. Каждое слово Харпера сопровождалось колющей болью в органах, от которой Ник на мгновение терял сознание. Его словно пытали, протыкая тело металлическими копьями. А дядюшка Харпер в свою очередь продолжал свой монолог:

— Ты же помнишь, что я был серьёзно болен. И я искренне надеялся, что за всё добро, оказанное мной тебе, ты ответишь тем же. Мне лишь нужно было переселиться в твоё тело. Всё было готова для ритуала, и ты сам хотел помочь мне. Ты же не хотел жить дальше после смерти родителей, желал воссоединиться с ними. Сколько раз я находил тебя в полуживом состоянии... Что же поменялось вдруг, мальчик мой? Неужели... «она» тебя так поменяла?

Николас, убрав руки с лица и подняв голову, посмотрел в переливающиеся глаза дядюшки Харпера. Его слёзы пропали, а на их месте образовался злой огонь во взгляде.

— Только тронь её...

— Или что? Убьёшь меня? Неужели не помнишь, что я не существую физически. А мой «подарок» никогда не позволит тебе меня прикончить... – Сказав это, дядюшка Харпер достал из кармана счастливый пятак с нацарапанной буквой «Н», который также лежал в бумажнике Николаса. – Мы связаны навечно, Николас. Да и...у тебя никогда в жизни не поднимется рука вновь причинить мне боль, после того, что ты видел...

Николас застыл, будто его заколдовали.

— Я... никто... Я...это все... – Неожиданно для себя Николас стал повторять эти слова, смотря на огонь в камине. – Я никто... Я это все...

— Так значит я напомнил тебе о том, какой ты на самом деле... Мальчик мой, тебе не нужны друзья, знакомые или что-то ещё... Дядюшка всегда был, есть и будет с тобой... А затеял я всю эту игру, чтобы достучаться до тебя. Характер отца, а взгляд матери... От меня ты унаследовал лишь одно – страх...

Николас сидел, поджав ноги. Он смотрел в самый центр пламени. Дядюшка Харпер, напевая знакомую ему мелодию, начал ходить вокруг него. «Мотылёк к тебе летит, всё сжигая фонарём...» – эти слова эхом кружили в голове Николаса, пытавшегося собраться с мыслями. Он вновь обратился к тем воспоминаниям, от которых пытался отречься: попытки самоубийства, горечь от потери родителей, игры разума его дяди и оборванный ритуал, ставший корнем всего зла. Вместе с тем в его голове единственным лучом света были мысли об Анне – последнем человеке, которого он любил и о котором он заботился. Раздумья Николаса оборвал пронзительный смех дядюшки Харпера, сотрясавший стены старого дома.

— Ну что же ты, мальчик мой, так раскис? Я дам тебе всё, что ты хочешь в обмен на то, чтобы повторить ритуал. Ты же знаешь – дядюшка никогда не обманет...

— Нет! – Резко очнувшийся от транса Николас начал кричать на Харпера. – Я не позволю тебе этого сделать. Никогда в жизни! Если умру я, то и ты погибнешь вместе со мной. Даже если попаду в ад, я заберу тебя с собой!

— Глупый мальчишка... И всё же ты кое-что не учёл – я не человек, а значит, смерти, как ты и твои друзья, не боюсь... Зато я знаю, чего боишься ты...

Харпер, раскинув в стороны руки, начал говорить что-то на неизвестном языке. Николас неожиданно упал на пол, его руки и ноги онемели, в глаза были широко открыты таинственной силой. Он начал кричать так громко, что оставшиеся в старом доме стёкла стали биться одно за другим, разбрасывая острые осколки повсюду. Его крик был схож с предсмертным воплем забитого камнями животного. Боль в каждой части тела была невыносимой, а кровь, вытекавшая из глаз, грязными пятнами моментально высыхала на старом ковре. Харпер смотрел на всё это с улыбкой, радуясь нестерпимым страданиям своего племянника. Он сел в кресло и начал наблюдать, как Николас корчился от боли на потрескавшемся полу. Глаза Николаса побелели: он видел всё то, чего боялся долгие годы. И лишь вдалеке этой пелены мерцал силуэт дядюшки Харпера, устроившего весь этот кошмар. Наклонившись к Нику, он томным голосом начал говорить:

— Я заставлю тебя сдаться... племянничек...