Бинокль

Очевидное и невероятное

Странно порой бывает безбрежной осенью, когда заканчивается тёплый ласковый день и наступает вечер: вроде бы и солнышко пригревает, и весело на душе, как вдруг отгорит над лесом ржавый закат, потемнеют сизые деревенские срубы, и сразу всё меркнет. Тут же становится неуютно на улице, одиноко и промозгло.

Таким вот октябрьским вечером шёл Фёдор Матвеевич к своему закадычному другу Ивану. Тот ещё с утра, когда случайно у моста встретились, сказал:

- Заходи часов в восемь, посидим, пузырёк раздавим. Я в магазине кое-чего к столу купил.

В принципе, и повода никакого не было, а так, захотелось пообщаться.

Дом Ивана Степановича стоял посреди деревни. Фёдор и в молодости бегал сюда всё чаще вечерами. Шумно на деревенской улице бывало, лавочки стояли, молодёжь собиралась. Веселье! Теперь уж, конечно, жизнь поменялась. И люди стали другие, и развлечения. Местных осталось мало, всё больше дачники. Одно время было так: как сентябрь - вся деревня вымирает. Детвора в школу идёт, пенсионеры по зимним квартирам разъезжаются. А сейчас многие строиться взялись. Земля-то с молотка пошла, тут народ и зашевелился. То задние дворы на участки пустили, то у леса наделы оттяпали. Вот и работают по всей деревне строительные бригады. И там стучат, и здесь. Мастера чаще не местные, пришлые. А Фёдор и Иван родились в этой деревне. Сердцем приросли они к родным местам, где всё с детства дорого и мило.

Стол Иван Степанович накрыл на террасе. Скатерть белая, а дух-то какой чудный, съестной. Зимой, конечно, здесь не посидишь, холодно. А сейчас ещё хорошо, легко дышится.

- Ну, держи, Ванюха, гостинцы, - сказал Фёдор Матвеевич и стал доставать из матерчатой сумки всяческие разносолы: огурчики солёные, чеснок в винном соусе, перец консервированный.

- Да зачем ты принёс-то столько? - замахал руками Иван Степанович. - Я же тебе сказал, что всё есть: и колбаса, и картошка жареная с грибами. Не надо было тебе ничего брать!

Говорил он всё это просто так, как водится, «для проформы». Сам-то заранее знал, что Федька притащит всякой всячины. Уж очень он домовитый был, Фёдор. Чего только ни делал: и капусту квасил, и рецепты всяких заготовок собирал. У него и наливки разные водились: и из черноплодки, и из смородины. Только сегодня что-то водки захотелось, а наливочку - это так, перед обедом стаканчик пропустить, под настроение.

Сели.

- А грибы уж, видно, совсем отходят, - сказал Фёдор Матвеевич, тыкая вилкой в жирный обжаренный опёнок.

- Да, конечно, последние. Ночи, видишь, какие холодные. Ты, наверное, много насолил.

- Куда их, много-то? Кому есть? Так, для удовольствия пособирал маленько.

Фёдор жил один. Ещё давно, да и сейчас тоже, все в деревне удивлялись ему. Такой видный мужик, работящий, малопьющий, а так и не женился. Даже слухи какие-то ходили о его скрытых странностях. Иван на эту тему с другом никогда не говорил, потому что сам знал, из-за чего всё это.

Ещё в юности полюбил Фёдор одну девку, Аньку Плотникову. Она постарше его была года на три, что ли. Румяная, пышноволосая. Шибко полюбил. Даже было у них с этой Анютой что-то, как бабы потом рассказывали. Всё лето прохороводились, но тайно. Неловко девчонке было, что ухажёр у неё совсем ещё «зелёный». А потом не срослось. Федьку в армию забрали, куда-то на Дальний Восток. К Аньке жених посватался из соседнего посёлка. Она подумала, подумала, да и вышла за него. Ей уже за двадцать перевалило, все подруги семейные, родители настаивали, ну Анька и решилась. Фёдор вернулся: туда, сюда - нету зазнобы. Ездил даже пару раз в тот посёлок, на неё посмотреть. К тому времени Анна уже мальчонку родила и вроде бы складно жила. Хоть муж у неё и чудил иногда: то запьёт, то загуляет, а, в общем, всё нормально было. Понял Фёдор, что любовь прошла, ничего не склеишь. Тут что-то в нём и надломилось. Сколько ему девушек хороших сватали, ужас! Он - ни в какую. То ли однолюб такой, то ли всех невест со своей Анютой сравнивал и сравнения эти не в их пользу оказывались, непонятно. Только так и не женился Фёдор Матвеевич. Всё говорил:

- У нас семья и так большая. Дома, как в муравейнике, один не останешься.

Семья у него и правда была большая. Родители ещё крепкие, два брата - старший уже с женой и племянниками, сестра на выданье. И все трудолюбивые такие: косят, пашут, огород сажают. Живность держали. И корову, и овец, и кур. В избе чистота. На их доме и по сей день ещё висела красная табличка, оставшаяся с тех далёких времён: «Дом образцового содержания». Да, дружная семья была. И кто бы мог подумать, что коротать старость Фёдору Матвеевичу придётся одному. Родители померли, братья тоже как-то быстро сковырнулись. Старший совсем молодым ушёл. Болезнь тяжёлая к нему привязалась. Сестра отделилась, племянники в город переехали.

- Да, пролетело времечко, - сделал вывод Иван Степанович и налил водку в пузатые рюмочки с узорной насечкой.

Эти рюмки ещё жена-покойница покупала. Радовалась, что достала. Тогда с хрусталём тяжело было.

- Ну, ты закусывай, закусывай, - говорил хозяин, ловко цепляя толстый кусок одесской колбасы.

- Как в город-то съездил? - поинтересовался Фёдор Матвеевич.

- Да как съездил, как всегда. Хорошо. Детей повидал. Всё вроде у них в порядке. Внуки подрастают. Полгода не видел, так они уже за это время на голову выше стали. Во, как вымахали! Неделю погостил и будет. Пора и совесть знать. Что дольше мешаться!

- Разве ты им мешаешь? Они тебя вон как уважают.

- Уважать уважают, да самому как-то неловко. Не привык я в Москве. Шумно и суматошно.

Налили по второй.

- Водку зять передал, - с гордостью пояснил Иван Степанович. - Так и сказал: «Посидите с дядей Федей, нас вспомните».

- Ну, за Григория и вообще за твоих.

- Давай, за Гришу.

Выпили, помолчали. Вроде и сказать больше было нечего.

- Может, телевизор включить? - предложил Иван.

- Э-э! - махнул рукой Фёдор Матвеевич. - Что там увидишь? Каждый день одно и то же: убийства, реклама. Правда, как-то я тут передачу смотрел, научно-популярную, заинтересовала она меня очень. Про тайные знаки инопланетных существ. Не видел?

- Не-а.

- Говорят, что много есть таких мест, особенно в Америке, где инопланетяне свои секретные космодромы устраивают. Чаще всего в сельской местности, на больших полях. Ночью местные жители чувствуют смятение какое-то, звуки странные доносятся. А утром встанут, глядь - на поле, где, к примеру, пшеница росла, колосья местами примяты. И ровно так примяты, как будто катком по ним проехали. Так снизу ничего не поймёшь, а если с высоты посмотреть, то эти примятости в тайные фигуры складываются: стрелы, ромбы, окружности. А что это обозначает, никому не ведомо. Учёные решили, будто ночами инопланетяне свои корабли в этих местах спускают, а к утру исчезают в неизвестном направлении. Но, это так, гипотезы. До конца это явление не изучено. В общем, очевидное и невероятное.

Фёдор Матвеевич задумался и почему-то вспомнил не про американское поле, а про здешнее, то, что за карьером. Уж который год на нём ничего не сажали. Раньше то кукурузу посеют, то рожь. А теперь колхоз развалился. Стоит оно, горемычное, непаханое. Летом хоть разнотравье глаз радует, а как теперь, осенью, одна тоска. Трава пожухла, от дождя полегла, не хуже чем от летающих тарелок.

- Сейчас вообще про инопланетян много стали говорить. Активизировались они как-то. Или раньше об этом молчали? - поддержал беседу Иван Степанович. - Я тут читал, что в одном крупном городе, в Краснодаре, кажется, сотни людей видели неопознанный летающий объект. Что-то сияющее, как звезда большая, нависло над главной площадью и светило зеленоватыми искрами. Все смотрели, и на камеры засняли, и фото сделали. Звезда эта повисела-повисела, «у-у-уть» - метнулась в сторону и исчезла. Учёные только руками разводят. Объяснить ничего не могут. Так это ладно, а некоторые, говорят, даже в контакт с инопланетными существами вступают. Разговаривают с ними, прямо как мы с тобой. Одна баба, писали, даже побывала внутри НЛО и там забеременела.

- Да это она мужу своему пусть рассказывает, что она от инопланетян забеременела. Небось, сосед какой-нибудь постарался. А бабы, они уж выдумают!

Налили ещё. Выпили. Похрустели солёными огурчиками. Хороши! Вышли на крыльцо перекурить. От спиртного вроде как совсем тепло стало. Затянулись кисловатой «Примой».

Наискосок, через дорогу, строился дом. Бригада таджиков отдыхала после трудового дня. Жарили мясо, смеялись. Из старенького двухкассетника раздавался монотонный восточный напев. Один из рабочих, наверное старший, залез на крышу дома, на самый конёк, и звонил кому-то по мобильному телефону. Наверху лучше ловило.

- Вот чёрт нерусский! «Гыр-гыр-гыр, гыр-гыр-гыр», - ничего не понятно. Уже и в какой стране живёшь, непонятно! То ли в России, то ли ещё где! - возмутился Иван Степанович.

В последнее время он злился, видя приезжих, и даже когда только слышал что-нибудь о них, весь вскипал. Фёдор Матвеевич знал, откуда взялась эта ненависть.

Прошлой осенью младшая Иванова дочка, Райка, взяла да и укатила с одним вот таким пришельцем. Она и до этого была непутёвая. Рано замуж выскочила, через год развелась. В Москву уехала. Там некоторое время ошивалась, крутилась с кем-то. Потом вернулась, в магазин работать устроилась, вроде как проворовалась, уволили. Хорошо хоть не посадили. Сошлась в райцентре с одним. Потом с другим. Что там говорить, шалава. Но Иван Степанович её очень любил, жалел и даже деньгами иногда помогал.

В том году приехала в деревню бригада с Украины. Был там один мужик: здоровый, усатый. Повадилась Райка к нему бегать. Ну, на то уж никто и внимания не обращал. А она взяла да и уехала с ним куда-то под Донецк. Говорит: «Люблю!». Кто этот ухажёр такой? Неизвестно. Вроде бы разведенный, вроде хату свою имеет. А там кто разберёт? Паспорт он свой никому не показывал. С той поры невзлюбил Иван Степанович приезжих. И сам как-то сник. Понятное дело, за дочь переживал.

- Как Райка-то? Не пишет? - спросил Фёдор Матвеевич.

- Прислала открытку поздравительную к моему дню рождения. Так это когда было? В июне ещё. Больше ни слуху, ни духу. В кого она такая уродилась? Дура дурой.

Иван смачно сплюнул.

- Пошли в дом.

- А я верю во всё это, - сказал Фёдор Матвеевич, отводя Ивана от грустных мыслей.

- Во что веришь-то?

- Ну, в высший разум, что ли, во всё это непознанное, невероятное.

- Давай за это и выпьем.

- Знаешь, я часто об этом думаю. Особенно когда на небо любуюсь, даже днём. Удивляешься порой. Синь небесная! Где же предел твой? Смотришь вдаль, в бескрайнюю высь, туда, куда только способен проникнуть взгляд человеческий. И видишь только пронзительную синеву, слепящую лазурь. А ночью так и вообще понимаешь беспредельность мироздания. Весь космос вокруг тебя! Нет, не можем мы одни во всей этой вселенной существовать!

Иван Степанович молчал. С годами он стал немного философом и почему-то больше полюбил слушать, чем говорить.

- Не можем, - наконец отозвался он. - Мне порой кажется, что всё - и планета наша, и вся солнечная система - движется по кругу. А таких систем миллиарды. И все вместе они тоже движутся по кругу. Как представишь это вселенское движение, дух захватывает. А что дальше?

- Что?

- Никто не знает. Может быть, вся эта, как нам кажется, махина - только одна маленькая капля в такой вот рюмке, - Иван выразительно покачал свою рюмку, - и стоит она у кого-нибудь на столе, и этот кто-то думает, что с ней сделать: то ли выпить, то ли выплеснуть, то ли оставить дальше стоять?

- А кто же этот кто-то? Бог?

- Наверное, Бог, как мы его называем. Кто-то непознанный. Высший разум. И, заметь, во всех странах, во всех культурах люди в Бога верят. Будь они хоть туземцы какие-нибудь. Раньше, говорят, Бог так к людям запросто и являлся с неба.

- Как инопланетянин, что ли?

- Ну да. Может быть, Бог и есть инопланетянин? Конечно, инопланетянин. Он же не на нашей планете живёт.

И оба вдруг поняли нечто важное. И легко стало. Наливали, пили и говорили, говорили. Хотелось говорить. Мысли так и скакали, так и роились вокруг неизведанного.

- Покурим, что ли? - сказал Иван.

На улице совсем стемнело, и бескрайний небосвод манил и поражал чем-то вечным, мистическим. Облаков не было, и прямо над лесом вдруг появилась и засияла изумрудным светом большая величественная звезда. Прямо как та, в Краснодаре.

Иван Степанович и Фёдор Матвеевич молчали. Они так давно знали друг друга, что и говорить не нужно было ничего. Один подумает, а другой уже знает, о чём.

- Ну, пойду я, - выдохнул Фёдор.

- Посиди ещё.

- Нет, пора. Спасибо тебе.

Он накинул потёртую куртку и широко зашагал по натоптанной дорожке.

Иван Степанович вернулся в дом, убрал со стола. Когда он в следующий раз вышел на воздух, звезды уже не было. Долго стоял он на крыльце, облокотившись на крепкие перила, смотрел на небо и вспоминал давнее. Вспоминал, как в далёком детстве они с Федькой, совсем ещё шпанятами, валялись на сеновале и любовались звёздами, которые так и манили мерцающим светом. Нет, нет, а какая-нибудь маленькая звёздочка вспыхивала в последнем ярком усилии и падала, оставляя за собой светящийся след. Они с Федькой наперебой загадывали желания. Как вспомнишь, так смех разбирает. Чего только ни выдумывали! И о велосипеде мечталось, и о том, чтобы лучше всех в деревне в футбол играть, и чтобы учитель физики на урок не пришёл. Глупые всё желания были, бестолковые.

Тут одна неприметная белёсая точечка моргнула и полетела вниз, как подкошенная. Иван Степанович загадал желание. Загадал, чтобы у Райки всё было хорошо. И чтобы родила она, наконец-то, себе ребёночка. Хоть бы уж от кого-нибудь. Пусть даже от хахаля этого своего противного, да хоть от пришельца инопланетного. Потому что плохо на старости лет человеку одному оставаться, ой как плохо!

Фёдор Матвеевич тем временем шёл на край деревни, к своему дому. Ногами задевал он поникшую траву и даже сквозь сапоги чувствовал, какая она холодная, только что инеем ещё не покрылась.

- Крыша течь начинает, - размышлял он, - надо на следующий год новое железо класть.

Фёдор Матвеевич покумекал, даже прикинул, сколько это будет стоить, а потом, первый раз в жизни, подумал:

- Да зачем это надо-то? Мне уже семьдесят три. Долго ли жить осталось? Умру, племянники дом продадут. А, может быть, не продадут, на лето приезжать будут. Так пусть сами крышу и кроют. Я подлатаю маленько, на мой век хватит.

Он уже подошёл к избе. Долго стоял у входа, а открывать не торопился. Представилось ему, что сейчас распахнётся дверь, а в комнате светло, и ждёт его там розовощёкая кудрявая Анюта, и чайник горячий на столе, и чашки в горох, и домашние пироги. Ну, просто лубочная картинка какая-то! Ладно, пусть не Анюта, пусть другая женщина, или старуха, да хоть инопланетянин какой. Лишь бы ждал кто-нибудь.

Ключ лениво заворочался в скважине. В доме было темно и холодно. Наскоро раздевшись, Фёдор Матвеевич лёг в постель. Она тоже была холодная и немного сырая.

- Надо завтра печку протопить, - подумал Фёдор и свернулся калачиком, по-детски прижав колени к самой груди.

Зябко было, неуютно и тоскливо. Да и с чего теплу-тобыть? Жизнь прошла. Кровь, как прежде, уже не грела. Ну и ноябрь совсем наносу. Осени конец.