Здравствуйте, нам семнадцать

середина октября и сентябрь, 2017 год

Уши её ничего не слышат, глаза не видят, а рот молчит. Этот жаркий день октября скорчился в пустоту. Этот день должен был стать одним из многих в череде учебных будней, но он не стал — он выпал. Лиля выпала!

Соня дописывает последние замечания учительницы, она кивает, объясняет, передаёт записи. Валентина Михайловна давит зевок и просит за дополнительными замечаниями прийти после. Шишканова идёт к парте. Только-только она складывает ручки и текстовыделители в пенал, как учительница заканчивает объяснять домашнее задание и распускает всех по домам. Застёгиваются молнии на рюкзаках, шелестят книги. Первым из класса как всегда вылетает Сухов. Его не коробят даже замечание от исторички. Был — и нет его. Но внимание Лили упёрлось в Шишканову: та шепчет что-то соседке по парте, собирает в сумку тетради, подходит, шушра многослойной юбкой, к учительнице, чтобы забрать флешку, на которой её, Лилин, проект.

Который презентовала она, Лиля.

Руки дрожат, когда она накидывает рюкзак на плечи.

— Ты очень медленная сегодня, Лиль, — кривится Кристина. Она уже дважды обновила ленту инстаграма, пока ждёт подругу.

— Так иди без меня, — лямка как назло развязалась. Кристина закатывает глаза. — Мне к бабушке на работу надо зайти.

— Пропадкович, Морозова, сколько можно телиться? — Вера Михайловна стоит, как цербер, в дверях. — Класс за вами кто закрывать будет? Я, между прочим, спешу.

— Извините, пожалуйста, Вера Михайловна, — елейно поёт Кристина. — Мы уже.

У Лили стоит ком в горле, слёзы, готовые сорваться с глаз, но она справляется с рюкзаком и плетётся за одноклассницей, потому что выхода иного не видит. Все помнит на её месте Соню. Учительница даже взглядом по ней не скользит. Равнодушная пустота.

Этими двумя словами можно описать последний месяц её жизни. И в этом нет её вины. В этом нет вины ни одного человека. Потому что существо, благодаря которому она стала пустым местом — не человек.

***

Всё началось, когда она пошла за журналом. Дело это обычное, её постоянно за ним отправляют его забывшие взять учителя, ведь она, Лиля — девочка, заслуживающая доверия. Она не подведёт. Она не потеряет документ, принесёт в целости и сохранности. Вечно на посылках. Вечно склоненная голова и готовность помочь.

Так и было.

Их школа небольшая, состоит из двух этажей и отдельного блока для начальных классов. Учительская находится на втором этаже — в паре метров от лестницы. Пойти взять классный журнал — дело пяти минут.

Но стоило Лили выйти из кабинета, где проходил урок литературы, как тишина обрушилась на неё. Школьные коридоры во время урока всегда приобретают ореол неправильности. Здесь не должно быть тихо. Это же школа, тут учатся дети, а дети и тихо — антитеза. Лилю трудно впечатлить, даже в детстве она редко пугалась, но, закрыв за собой дверь класса, она очутилась в другом, страшном, мире. Пальцы вцепились в ручку двери, но усилием воли она их разжала и направилась к учительской.

«Надо было позавтракать. Кончать бы с диетами» — сказала себе, и голос в мыслях оказался чужим.

Ни по дороге, ни в самой учительской людей не было. Все разлетелись на уроки, отсутствовала даже Соня Валерьевна, обычно засиживающаяся тут до последнего. Иногда складывалось впечатление, что учеников своих она боялась, поэтому удивительно, как эта женщина выбралась в директрисы.

Лиля схватила журнал. Зелёная кожаная обложка, «11 А» — на ней.

Её балетки скользнули по плитке, когда она открывала дверь, а нога подвернулась. Лиля полетела на пол, колено прострелило болью, и журнал плюхнулся на пол. Лиля сидела, упираясь коленом в холодную плитку, из глаз брызнули слёзы, но ничего серьезнее ушиба удар не предвещал. Жалко, что капроновые колготки, которые не ожидали поцелуя с полом, порвались.

— Как же так? — спросила она себя с жалостью, пока массировала ушибленное место пальцами.

Обложка на журнале при падении не испортилась — уже хорошо. Сейчас девушка зайдёт в туалет, избавится от порванных колготок и вернётся в класс. Нельзя же в таком виде появляться перед учительницей и одноклассниками.

С ними у неё итак были не слишком приятные отношения. Кучка тупых максималистов, которые живут с родителями и в ус не дуют. Что сделать Лилечке, которая осталась запертой в этой чертовой школе? И никому нет до Лилечки дела.

Когда она была маленькой, а мир не таким большим и кусачим, папа носил Лиличку на руках и обещал ей счастья размером с Гималаи. Счастья он ей и принес, правда, с приставкой «не» и наркозависимость размером с Эверест. Умерла мама, умер от передозировки, захлебнувшись в рвоте, и он. Осталась бабушка. Розовые очки очень тебе к лицу, правда, Лилечка? Только она знает, как больно вытаскивать их осколки из глаз, поэтому ни на что не надеется. Ей бы окончить школу, поступить в университет, а там всё наладится. После школы, обязательно всё наладиться.

Боль в ноге поутихла. Лиля оттряхнула юбку от пыли, школьные полы щедры на неё особенно. По пути в туалет она наткнулась на женщину. Та сидела на лавочке, около детской рекреации — наверное, она ждала своего ребёнка с уроков. Мамаши часто торчат тут. Не школа, а проходной двор.

Пройди Лиля, просто пройди мимо, иди в свой воняющий туалет, чтобы прийти в себя. Но Пропадкович никогда не блистала интуицией. Она практически никогда не блистала, поэтому не погасила вспыхнувшее желание прогнать эту женщину.

— У детей уроки уже закончились, вы не должны находиться здесь.

Мысли в голове растаяли, мир вокруг смазался, лишь женщина выделялась ярким пятном, будто кто-то выделил её и выкрутил резкость на максимум. Женщина? Скорее бабушка. У неё смуглая, сморщенная, как чернослив, кожа. Её густые волосы вились. Почувствовав пристальное внимание, она вскинула голову. Черные без радужек глаз пропитаны равнодушием. Ты заражаешься им как вирусом.

— Мр-р-р-р-ра-а-а, — рот её не раскрылся, но этот звук прокатился по рекреации. Отражаясь от стен, он множился эхом. Лиля вскрикнула, когда услышала стрёкот. Будто зашкаливает счетчик Гейгера.

У Лили мурашки пробежались по коже, она хотела вскрикнуть от неожиданности, но звук замер в горле. Что-то страшное произошло. Старуха пялилась, кривила губы. На ней коричневое пальто, браслеты серебряные на запястьях и кулон на шее. Лиля смотрела на него, но лишь бы не в глаза. О, эти глубокие, чёрные глаза! Их тьма обожгла девушку.

— З-здравствуйт-те, — выговорила. Она забыла о своей язвительности. Слова вышли помимо воли. — Может быть, вам что-нибудь подсказать? Вы кого-то ждете?

— М-р-р-р-р-р-ра! — старуха показала рукой в сторону противоположной рекреации — там спортзал, кабинеты музыки, да изо. Уроков сегодня там не было из-за ремонта водопроводных труб.

— Я тогда пойду, — голос дрожал. Старуха сощурилась, но кивнула. Спиной Лиля ощущала взгляд её страшных глаз.

Лиля едва не бежала в класс, журнал горел в руках. Боль в колене превратилась в маленькое неудобство. Порванные колготки — подавно. Когда Лиля возвратилась в кабинет, никто и головы не поднял. Учительница уставилась на неё. Вид Лили выбил из головы женщины мысли об итоговом сочинении.

— Лилечка! — она всплеснула руками.

— Я упала, но всё в порядке.

Лиля побледнела. Её сверлили взглядом, но девушка вложила в выражение своего лица столько мольбы, что над ней сжалились и не стали расспрашивать дальше.

И ещё сильнее она побледнела, когда вспомнила, уже сидя за партой и списывая упражнение с доски, что, кроме глаз, в этой старухе её напрягло. Руки. Её опутанные браслетами руки. Их было четыре. Четыре ладони, четыре локтя. Кто она?

Завтрак попросился из желудка наружу.

Лиля тогда и подумать не могла, что жить ей осталось чуть больше месяца.