Здравствуйте, нам семнадцать

2, декабрь, 2017 год

Глеб Верин потерял лоск в глазах учащихся ещё в октябре. Да, Софья Валерьевна, их директриса, упоминает его имя на всех мероприятиях: по поводу и без. Но вместо того, чтобы питать к нему восхищение и восклицать: «Хочу быть как Глеб! Вот Верин, вот пацан, могёт!», учащиеся питают к нему лишь тихое раздражение. «Опять этот Верин вылез!».

А Глеб бы и сам рад не вылезать. Его друзья и выпить уже не зовут, мол, держи Глеб планку, а то тебя запалят, и ты разобьёшь Сонечке сердце.

В школе он не подаёт виду, но его всё бесит. Невероятно. Его считают задротом, потому что он победил на всероссе по физике. Эта вопиющая случайность — господи, он по приколу на олимпиаду пошёл, его мать физмат окончила, занимается с ним, вот он и решил тогда, что испытает судьбу. Плюс только в том, что теперь все, кроме англичанки, учителя смотрят на него, как на бога. Минус — Сонечка отчаянно жаждет повтора успеха, на что Глеб ей категорически отказывает. Молния не бьёт в одно место дважды. И отказывая, он ощущает себя неимоверным садистом, ведь отказывать Сонечке всё равно, что пинать маленького котёнка.

У входа в школу он понимает, что пришёл слишком рано. Стоит на ступеньках, прежде чем зайти. Глеб не любит декабрь, ему больше по душе октябрь, когда тепло, а листья только-только поцелованы позолотой. Сейчас же стоит начало декабря, слякоть подмерзает, воздух влажный, ветер колючий. Серые тучи, клубящиеся над головой, портят впечатление от погоды. Сразу появляется ощущение, будто ты накрыт колпаком.

Верин бы постоял ещё, вглядываясь в небо, которое немного видно из-под козырька над входом в школу, но его кто-то окликает, и он вынужден повернуться.

Новенькая.

Ася Ям-Дырина, его подруга. Девочка, чью фамилию всё время забывают или коверкают, ведь она мудреная такая. Глеб не выносит замудренных слов, они для него — пытка. Он ещё собирается сдавать литературу, чтобы поступить на журфак, а там надо читать пласт классики, где этих замудренных слов — по горло. Удивительно, что фамилия пришедшей к ним в сентябре девчонки ему запомнилась. Хотя, если вспомнить, что они все эти полгода общаются, то удивление отпадает.

Она мнётся. Встаёт рядом с ним и тоже смотрит в небо. Она, кажется, поздоровалась и что-то спросила, но Глеб пропустил мимо ушей. Слишком злился на друга, который не позвал его с собой в город. Ася — обычная такая девчонка, на таких даже внимание не обращают. Среднего росточка, волосы собраны в высокий хвост, налетающий ветер их подбрасывает. Каштановый поток. Уши с такой прической выделяются, они у неё оттопыренные, с маленькими серебряными серёжками в форме дельфинов. Почему она без шапки?

— Ты тоже из тех неудачников, которых послали украшать школу к юбилею? — спрашивает он, чтобы хоть как-то разбить тишину. Тишина не входит в число его коньков.

— Нет, я пришла захватить это здание и установить диктатуру пролетариата, — улыбается она. Глеб пялится на неё.

— Охуеть, ты запомнила, как я это говорил?

Она морщится.

— Сорри за мой французский. — Она уже отчитывала его за ругательства. Но вопрос действительно его интересует.

Глеб Верин не только выигрывает выёбистые олимпиады, но ещё одним его достоинством — или недостатком, смотря с какой стороны посмотреть — становится чрезмерная болтливость. Однажды он сорок минут проговорил на уроке физики совершенно не по теме, хотя прекрасно мог объяснить закон Ома, но Сонечка его вконец достала и он втирал ей откровенную дичь, а она была слишком под впечатлением от его успеха на олимпиаде, поэтому не мешала болтать. Обычно все пропускают его слова мимо ушей.

— Я не контролирую этот процесс, моя память очень выборочна, — пожимает Ася плечами. — Я могу помнить твою теорию про штабеля имён, но забыть темы для итогового сочинения, по которым мы готовимся.

— Круть, — выдыхает он. Отводит взгляд. Неловко. — Написать бы его уже, да забыть.

***

Асю он уважает. За самодовольную холодность. Он бы не заметил ни её, ни эту холодность, если бы на уроке английского — предмета, который он ненавидит всей душой из-за учительницы, Ася не отличилась. Кристина Захаровна, монстр всей школы номер четыре, невзлюбила новенькую с первого урока. Вообще-то она никого не любит. Маленькая, расфуфыренная, с тонной макияжа на лице она расхаживает между партами как фурия и, будь ее воля, била бы детей палками за неправильное использование формы глагола to be.

Ася же ей особенно не понравилась. Она поправляла её при чтении текста чуть ли не через слово, заваливала дополнительными вопросами, неправильно читала её мелкий подчерк.

Под конец сентября зверства её достигли пика. Никто из их класса не мог быть, по мнению Захаровны, допущен к обязательной впр по английскому, но если бы она их не допустила, Сонечка бы точно выкинула её из школы за профнепригодность. Они очень не любит друг друга, их вражда — та кость, что грызут учителя, сбившиеся в стайку, на перемене. Ученики иногда ловят отрывки их разговоров, поэтому тоже в курсе этой борьбы.

Вызвала Захаровна Асю к доске. Девушка вывела правильные предложение таким каллиграфическим подчерком, что некоторые девчонки быстро щелкнули фотоаппаратом, чтобы красонуться историей в инстаграме. Офигевание, скосившее лицо учительницы можно было зафоткать тоже, но тогда это было бы вопиющей наглостью, за которую можно поплатиться тройкой в четверти. А аттестат портить никто не хочет, поэтому некоторые лишь разразились сдавленным хихиканьем.

— Молодец, Ям-Дырина, что прислушалась к моим замечаниям, что исправилась с ужасным почерком, — женщина наверняка позеленела, но этого одиннадцатиклассники никак не узнают, потому что толстый слой тонального крема спрятал её возмущение.

— А расскажи-ка ты стихотворение, что я задала выучить на дом.

К слову, стихотворение было необязательным домашним заданием, которое могли сделать те, кто хотел подправить оценку (да, год только начался, но оценку некоторые успели подпортить) и те, что обязательно сдавал егэ по нему. Как вы догадываетесь, егэ тут у Захаровны никто не сдавал. Стихи она принимала жёстко: мало правильно прочитать, нужно читать с выражением.

Ася стояла у доски с каменным лицом. Мел громко стукнул о стол в наступившей тишине. Девушка протёрла руки, одну об другую и, не меняясь в выражении лица, проскандировала стих, играя с тембром и интонацией.

Сказать, что Захаровна была в шоке — не сказать ничего.

Больше Асю она не спрашивает и игнорирует её протянутую руку. Иногда дело доходит до абсурда. На  вопрос учительницы никто не отвечает, лишь Ася одна держит ладонь поднятой.

— Неужели никто не знает?

Ася тянет чуть выше.

— Вы меня разочаровываете.

Глеб, имеющий со старой каргой давние счёты, оказался тогда в восхищение.

***

— Штабеля? — переспрашивает он у Ася. Почему-то об этом ничего не может вспомнить. — А, — стукает себя по лбу. — Не надо, я понял.

Это было на прошлой неделе:

— Наши русские имена повторяются штабелями. Пока мы учились в девятом, у нас в классе было две Даши и пять Саш. Понимаете, пять!

— К чему ты это сейчас? — Кристина перестала расчёсывать волосы и уставилась на Верина. Больше его монолог не привлёк никого. Между бровей у Кристины образовалась складка. — Если ты хоть слово про самоубийства скажешь, я выброшу тебя в окно.

— Да причем тут суицид? — тихо прошептал Глеб, чтобы учительница его не услышала. Может быть, он и привилегированный, но наблюдать за нервным тиком биологички у него желания не было. — Я пропагандирую оригинальность. Мы должны давать детям звучные имена. Я, например, назову дочь Изиславой.

— Ты не выносим, — Кристина взяла расчёску и демонстративно отгородилась от него волосами.

— А сына?

— Что? Прости, я прослушал.

— Сына как назовешь?

Глебу довелось увидеть редкое явление. В глазах собранной, равнодушной к окружающему Асе, горели огоньки. Мозг от этого открытия перемкнуло, но язык, слава (или же проклятие) вселенной, у Верина к мозгу не подключается.

— Настя. Он будет Верин Настя Глебович. И я обязательно отдам его в пед, чтобы потом дети, которых он будет учить, озадачивали родителей, говоря «Настя Глебович поставил мне двойку».

Ася рассмеялась. Глеб едва сдерживал себя, чтобы не сказать еще что-нибудь глупое, чтобы её вдруг не разозлить.

— Рад, что кто-то оценил мой юмор.

Сейчас же она стоит с ним рядом, будто ждёт чего-то. Забавно они, наверное, выглядят со стороны: он, опустивший руки в карманы, с шапкой натянутой на самые брови, перекатывающийся с пятки на носок и она — в легкой курточке, кроссовках и без шапки. Точно! Жаль, Господь обделил его мозгом, который работает не только на физике.

— Ну и чего ты такая раздетая пришла?

И не слушая её возражений, он обхватывает её за плечи и разворачивает в сторону входа. Пришла в декабрь, одетая по-весеннему, ещё и стоит с ним на холоде, нет уж! Заработать ангину перед итоговым сочинением — так себе перспектива.

***

Он не помнит, как они стали общаться. Ася пришла к ним в сентябре, перевелась из другой школы, которая в соседнем селе. Общается лишь с Настей Клюкановой, они вместе танцами занимаются, вот и знакомы. А входить в новый коллектив в конце учебы было заведомо трудной задачей, да и девушка не горит желанием быть душой компании. Пришла новенькая и пришла.

Потом она просто вдруг появилась в его жизни. Одно из первых воспоминаний о ней включает урок физкультуры. Они тогда сдавали пресс на время, их учительница к гто готовит и всё такое. За полминуты надо было тридцать пять раз девчонкам сделать упражнение.

И вот Ася лежала на мате, спокойная, будто устала и привалилась отдохнуть. Настя ей ноги держала, вдавила коленями в адидасовские кроссовки. Учительница махнула рукой, и, не спеша, Ася сдавала норматив. Глеб обернулся посмотреть на девчонок и его взгляд, как камера, сфокусировался на её хрупкой фигуре, а время замедлилось. Серая футболка немного задралась, а на мате отпечаталась ямка в форме её тела. Ася поднималась и опускалась размеренно, лениво, будто это не составляло ей ни малейшего труда.

— Быстрее, Ямирина, — учительница вцепилась с секундомер.

Одноклассница уложилась точно в срок.

— Моя фамилия — Ям-Дырина, — поправила, одергивая футболку, она.

***

Подходят остальные. Некоторые уже толпятся у стола вахтерши, пока та с невозмутимым видом читает газету. О пропуске спрашивать бессмысленно, пока не будет времени ровно полчетвертого, ведь их классная руководительница договорилась, чтобы из пустили во столько, а раньше ни-ни.

— Сонь, — окликает девчонку Глеб. — Слушай, а где Морозова?

— А Кристины не будет, — разводит руками Шишканова. В своей толстой шубе она походит на хомяка-переростка. — Она же поменялась с Асей, ты чо молчишь, Аска-то?

— А что говорить? — она закатывает глаза. — Говорит не о чем.

— Так ты тут по доброй воле? — нос Глеба морщится. Конечно, какой дурак сам согласится на работы во благо школы, которое к чёрту никому не нужно?

София Валерьевна хочет, чтобы школа к празднику, сорок четыре года зданию как-никак, выглядела ярко, но это никому не важно. Да, Шишканова принесла плакаты, над ними девятиклашки пахали последний месяц, да мама Морозовой стрясла с родительского комитета деньги на шарики, гирлянды, цветы в учительскую, но ведь уже послезавтра школа вернётся в обычную колею. Шарики полопает мелюзга, гирлянды сорвут, а цветы завянут.

Но Ася пришла, значит у неё нашлись причины это сделать, или же её попросила сама Морозова, которая не горит желанием проводить в школе времени больше, чем оно того требует.

— Ну чо, детишки, проходите, — вахтерша смилостивилась над ними. Сложила газетку, собрала ключи от кабинетов, чтобы они вдруг не пожелали рыться в них. — Я буду в комнате рядом со столовой, если что-то понадобиться приходите. Будите уходить, зовите, я пока запрусь, чтобы не пришёл кто лишний.

С этими словами она исчезает, будто её и не существовало никогда.

— Берите пакеты, — Шишканова распределяет обязанности. — И дуйте в наш класс. Сейчас подумаем, что нам с кристининым барахлом делать и как порадовать Сонечку. Я открыта предложениям.

Глеб только собирается открыть рот, как она его прерывает:

— Нет, Верин, от тебя предложений не нужно.

— Я вообще-то хотел надуть шарики, пока вы развешиваете плакаты. Тут нужны мужские легкие.

На ходу расстегивающая шубу Соня, оборачивается.

— Извини, я думала, ты опять хуйню скажешь. Сейчас разложимся, и возьмёшь на себя шары, мужских-то легких у нас нет больше.

Людей на это их классуха выделила немного: он, Соня, Ася, Иван Васютко, Женя и Сюзанна. Должен был ещё прийти Трофим, но всем стало ясно, что он не придёт уже тогда, когда Светлана Николаевна зачитала фамилии тех, кто должен заняться украшением. Трофим Сухов никогда не принимает в чём-то участие, только если это непосредственно не касается его интересов.

Полчаса они тратят, разбираясь кто что будет делать. Ну, разбираются больше Соня и Женя, потому что Сюзанна не может и слова вставить в их спор, Ася читает что-то в телефоне, а Глеб, уже изнывая от скуки, пытается завести разговор с Ваней, но Ваня смотрит на него испуганно. Не по тому, что боится Верина, а по тому, что Ваня на всех так смотрит.

Рутина, от которой во рту у Глеба всё пересыхает, а от количества надутых шариков кружится голова, длится часа два. Они думают, что вахтерша их выгонит из школы, и завтра им прилетит нагоняй, но вахтерша, на удивление, ни разу не показывается. Даже не приходит узнать, разнесли ли они всю школу или нет. Видимо, учениками одиннадцатого класса всё-таки дарят то доверие, которое дети лелеют.

И, как любые настоящие дети, они не могут не сделать того что это доверие разрушит. Такое обычно ожидаешь от Глеба, но, после оклеивания лестницы шариками, резко оживляется Женя.

— Слушайте, а ведь как быстро время летит! — она встаёт посреди лестницы, на несколько ступенек выше всех остальных.

Пустая школа производит впечатление неправильности. Глебу так непривычно видеть теплый сумрак вечера, распространяющийся по родным коридорам, не слышать смех, и беготню, и гомон. Мурашки бегут по коже. Женин голос резонирует от стен. Момент приобретает мистическую значимость. Меньше чем через год он покинет это место, чтобы никогда больше сюда не вернуться.

— Тут до егэ месяцы пролетят со скоростью света. И мы не сделаем ничего такого, что потом могли бы вспомнить.

— И что ты хочешь? — Шишканова упирает руки в бока. Глеб помнит, что они в прошлом году едва не подрались за статус старосты, который в итоге достался Морозовой. Он бы не прочь, если бы под «вспомнить» Женя имела в виду момент, когда она подерётся с Соней. Шишканову последние дни заносит ужасно.

— Не знаю, — девушка сразу сдувается.

— А может это... того, — подаёт тихий голосок Ваня. — Может, хотя бы в прятки?
Соня смотрит на него как на идиота.

— О, блин, было бы прикольно, — Сюзанна загорается. — В школе темно, вахтерше, похоже, пофиг. Главное рядом со столовой не шуметь, чтобы она не спалила. Сонька, ты как?

— Можем попробовать, если нас не поймают.

Глеб загорелся тоже. Это похоже на импульс — от одного он передаётся другому. Детское предвкушение шалости.

— Нам точно по семнадцать? — подаёт недовольный голос Ася. Куртка на ней застёгнута, откуда-то взялся толстый бордовый шарф и шапка под цвет ему. Наверное, они все это время лежали в рюкзаке. Глебу становится неловко за свой наезд по поводу её одежды. Ям-Дырина явно собирается уйти.

— Без тебя нас мало будет. Нас итак мало, а без тебя вообще бессмысленно, — Женя подскакивает к ней и едва не виснет на её руке.

— Ася, тебе сложно что ли, а?

И не выдержав пристального взгляда глебовых глаз, она соглашается сыграть.

— Только не долго!

Искать решают по очереди. Прятаться на втором этаже, иначе шум донесётся до слуха вахтерши в её каморке. Возбуждение охватывает всех. Даже Соня давит улыбку. Первым искать отправляют Ваню по праву предложившего.

Кабинеты, кроме их классного, все запираются. Но рекреации достаточно просторны, есть уголки, в которых учащиеся, хорошо знающие школу, могут спрятаться. Ася же, как новенькая, всё знает плохо, да тут ещё и света нет. Он освещает лишь лестницу, которую они украсили.

— Давай со мной, — Глеб подхватывает её, растерянную, посреди коридора и тащит вглубь школы. Девушка хватается за его руку и вздрагивает, когда раздаются неподалеку от них шаги Вани. Верин тоже в пятом классе был новеньким, но это было так давно, что он и не помнит, как чувствовал себя тогда.

Они прячутся в актовом зале. Место на сцене за шторой кажется Глебу хорошим. До их слуха доносится топот и визг — кого-то поймали. Глеб охает — одноклассница очень сильно сжимает его руку. Он пытается разглядеть её лицо в темноте, а она смотрит прямо на него. Звуки далеко от них, путь открылся. Ася улыбается.

— За революцию и суицид? — шепчет она.

Глеба будто огрели по темени. Сладкая дрожь сотрясает его, парень ощущает прилив гордости. Ася близко-близко, темнота их обволакивает, но он ясно видит её тонкие, эфемерные черты лица. Густо накрашенные брови. Водянисто-голубые глаза. В этот миг он больше всего на свете желает, чтобы кроме их двоих в этой школе никого не было.

— Революция и суицид! — его крик бабахает в пустом помещении, они бегут, всё ещё держась за руки.

Конечно, они не замечают четырехрукий силуэт, копошащийся в суфлёрской ямке.