Часть 7,8
— Айщ! — раздраженно вскрикиваю и срываю очередной испорченный лист с мольберта. — Да что за чертовщина такая? Крепко жмурюсь от отчаяния, затем непонимающе смотрю на валяющиеся на полу комки бумаги — опять ничего не выходит... В душе горячим огнем жжет обида, и я по-детски оседаю на пол, давая волю слезам. И то лишь потому, что в галерее кроме меня никого нет. Давно запретила себе вспоминать прошлое, но разве удержишь мысли на коротком поводке? Пак Сынхон — для меня это имя хуже смерти.
Я любила этого парня на протяжении двух лет старшей школы, а ему хватило всего полчаса, чтобы оставить значимый отпечаток в моей жизни. Точнее — грязно наследить. Никогда не думала, что можно так сильно ненавидеть человека. Оказывается, можно. Прикидываясь влюбленным, он красиво ухаживал, дарил цветы, восхищался моим художественным талантом. Только его поддельные чувства оказались приманкой, а я — глупой девчонкой, которая попалась на это. В один из весенних дней он предложил проводить меня домой после дополнительных занятий по художке. На улице стояла послеобеденная жара, кроме нас никого не было, и он настоял на сексе: грубо и с неприятными комментариями. В кабинете находились картины, над которыми я с особой тщательностью, с вдохновением корпела более пяти лет — работы для моей первой выставки; работы, в которые я вкладывала душу. И все было бы не так болезненно, но Сынхону было мало посмеяться надо мной: излившись оргазмом на стопку стоявших рядом картин, он лишил меня главного — возможности рисовать. То, что громко называли врожденным талантом — исчезло, испарилось, стерлось из моего сознания. Никто не мог понять, что произошло, но факт оставался фактом: с того случая, ровно до вчерашнего дня, я не могла вывести на листе ничего, кроме уродливых каракуль. Сынхон одним махом лишил меня желания любить кого-то искренне и возможности заниматься любимым делом. Не лучший момент моей биографии, но, к счастью, меня это не сломало. Не без помощи психотерапевта, я справилась: научилась жить без кисти в руке, без терпкого запаха красок, который, кажется, был у меня под кожей. Отцу всей правды не рассказала, стыдилась. И без этого он поддержал, сказал, что со временем все наладится. Не многовато ли только — семь лет?.. Встаю с пола, иду к зеркалу, чтобы поправить потекший макияж, и с последним всхлипом понимаю, что мне стало чуть легче. Ну, я попробовала — ничего не получилось. Вчерашний порыв оказался ложной надеждой. Пора ставить сигнализацию в активный режим и спокойно идти домой. Паркуюсь на последнем незанятом клочке стоянки и, закинув портфель на плечо, плетусь по пустой дорожке к подъезду. Не замечаю кусающей кожу прохлады, зато чувствую какую-то щемящую пустоту внутри: все-таки надежды были, а теперь на том месте лишь вселенская, отдающая неприятным гулом пустота. — Хеджин-ши! — слышу знакомый голос и останавливаюсь, чтобы оглядеться. Темная фигура стремительно движется на меня со стороны автобусной остановки, и я не могу понять, почему жду его. Привычно странная, не по размеру большая одежда, растрепанные волосы и несменная, будто клеем приклеена к его красивому лицу, широкая улыбка. Оставшееся расстояние парень преодолевает легким бегом и уже через пол минуты стоит рядом. — Привет, Тэхен, — стараюсь говорить без энтузиазма, но нотки странной радости то и дело норовят выдать искренние чувства. Черт, неужели я и правда рада видеть одуванчика? Тю, глупости, — мысленно даю себе по лбу, просто... больше не злюсь на него, вот и все! — Привет, Хеджин-ши, — говорит он чуть запыхавшимся от бега голосом. — Вы сегодня поздно. Тэхен неожиданно протягивает ко мне руку, без лишних слов отбирает у меня тяжелый портфель, водружая его на свое плечо, и мне в голову бьет совершенно безумная, вопиюще нелепая мысль: он что, ждал меня? Несколько секунд смотрю на него, нахмурив брови, и мне начинает казаться, будто в темных океанах его бездонных глаз нет ничего, что могло бы навредить. Только забота, теплота и еще что-то такое, что разгадать пока не получается. — Много работы скопилось, — сделав вид, что так и должно быть, что это в порядке вещей — позволять кому-то нести мою сумку домой, я начинаю медленно идти в сторону парадной двери. — А ты откуда? Почему так поздно гуляешь? Странные вопросы ты задаешь парню: не твое это дело, Хеджин-а! — Да так, надо переждать пару часиков. — М? — вскидываю бровь. — У вас опять что-то случилось? — К хену пришла его девушка, и он попросил меня погулять, — Тэхен мягко улыбается и подтягивает ремешок на плече повыше. — Понятно, — выдыхаю я и, краем глаза заметив, как одуванчик дышит теплом на сжатые в кулак пальцы, наперед знаю, чем это все закончится.
Часть 8
Ввожу комбинацию из цифр и открываю дверь квартиры. Тэхен стоит чуть поодаль, сминая ручку портфеля. — Спокойной ночи, Хеджин-ши, — протягивает его мне. — Не зайдешь? — смотрю на него с нескрываемым вызовом. — Не хочу надоедать своим присутствием, — выждав паузу, отвечает уклончиво. Я не забираю портфель, а он продолжает держать его на вытянутой руке. — Тогда зачем рассказал, что гулять тебе надо до тех пор, пока в окнах вашей квартиры не загорится свет? Нет-нет, парень, меня не перехитришь! И если тебе больше некуда пойти, так уж и быть, я позволю тебе пересидеть «время любви» белобрысого хена у себя дома. Но играть будем по моим правилам, а я — за честность.
— Что? — Тэхен теряется всего на мгновение, но я успеваю заметить промелькнувшую в его взгляде хитринку — вот ты и попался, одуванчик! — Сколько ты гулял: час, два? Нос покраснел, — киваю, глядя на него и придерживая тяжелую дверь коленом. — Просто заходи уже, ладно? — Раскусили... — пристыжено бормочет сквозь виноватую улыбку и заходит внутрь квартиры, пряча глаза под длинной челкой. То-то же, — самодовольно хмыкаю себе под нос и отпускаю дверь, лишь сейчас понимая, насколько сильно устала за день. Пока снимаю пиджак и сменяю лодочки на шпильках на удобные комнатные шлепки, Тэхен не теряется: аккуратно выровняв свои кроссовки, переобувается в тапочки, которые я так и не спрятала обратно в тумбочку. — Надеюсь, сегодня тебя голодом не морили? — Портфель перекочевывает обратно ко мне, и я включаю свет в гостиной. Тэхен отрицательно мотает головой, и я одобрительно киваю, словно, будь наоборот, тут же понеслась бы на кухню стряпать для него ужин. Ага, разбежалась. Единственное, что я гостеприимно предлагаю, это... — Можешь включить себе телевизор, только негромко, пожалуйста. — А вы? — парень идет по пятам, и я разворачиваюсь, не понимая, о чем он. — Что я? — Вы не голодны, Хеджин-ши? — спрашивает он с неподдельным интересом. И даже если это простая вежливость или хорошее воспитание, мне становится так приятно от его заботы, что я не могу сдержаться: тяну руку к копне растрепанных волос одуванчика и взъерошиваю их. — Нет, но чай пить буду, — говорю с улыбкой. — Могу сделать для вас. — Я сама сделаю, только душ быстро приму и переоденусь, — мне и правда нетерпится смыть с себя тяжесть прожитого дня, поэтому не собираюсь ждать, когда Тэхен уйдет. Благо, защелка в ванной сделана на совесть. — Но ты, если хочешь, можешь без меня попить, ты знаешь где... — Я подожду вас, будем пить вместе, — перебивает он, и я пожимаю плечами: вместе так вместе. Посвежевшая и взбодрившаяся я выхожу из ванной, слыша приглушенные звуки, доносящиеся из гостиной. На автомате прислушиваюсь, затем довольно хмыкаю: а одуванчик смиренный — тихо смотрит какое-то вечернее шоу. Закрываю дверь спальни и устало падаю на кровать. Хочется выключить свет, завернуться в теплое одеяло и проснуться только завтра, вместе с будильником. Но есть одно «но», которое смотрит телевизор в МОЕЙ гостиной. Сама пригласила, сама и расхлебывай! — шепчет противный голосок где-то из глубины сознания, и я, обреченно простонав в подушку, нехотя поднимаюсь. Не спеша, поочередно наношу на лицо средства по уходу за кожей, — а с чего вообще я должна жертвовать своей красотой ради кого-то? — и тщательно причесываюсь. Ну, все, — благоухая приятными ароматами, выхожу из спальни, — теперь можно и чаю попить. Свет в комнате горит, по ту сторону экрана готовят запеченную утку в сладком соусе, а одуванчик... сладко спит, склонив голову на спинку дивана. Приплыли. — Тэхен-а? — шепчу я, заглядывая в лицо парня, а в ответ — размеренное сопение и мелкое подергивание пушистыми ресницами. Такой забавный, устал, наверно, бесцельно бродить околицей. Тормошить его не спешу: пусть поспит еще пару минут, пока я чай сделаю. Стараясь не шуметь, достаю из шкафа плед, возвращаюсь к Тэхену и, почти укрыв его, начинаю сомневаться: стоит ли? Кто он мне, что я так о нем пекусь? Правильно — никто. Коротко кивнув мысленным доводам, бросаю плед на край дивана и иду на кухню. Обойдется. Пока закипает чайник, я инстинктивно кусаю губу и думаю, точнее, анализирую. Почему у меня не вышло изобразить банальный натюрморт сегодня, если вчера получился незамысловатый портрет одуванчика? О чем я думала, когда его рисовала? Странно, а ведь даже не планировала... Гениальная идея, словно загоревшаяся лампочка, возникает в голове неожиданно, и я, взвесив все за и против, полностью склоняюсь к тому, чтобы воплотить ее в реальность незамедлительно. Наскоро разливаю кипяток по чашкам и несусь в спальню. Достаю из портфеля несколько чистых листов и простой карандаш. Хуже все равно не будет. Пальцы начинают предательски подрагивать, когда я подхожу к спящему парню. Тем не менее, я уверено сажусь на пол, прямо напротив него, на колени кладу твердую папку, а на нее — лист бумаги. Выпрямляю спину, глубоко вдыхаю ртом и шумно выдыхаю носом, чтобы, открыв глаза, сосредоточиться на Тэхене. С минуту, подавляя внутреннюю тревогу перед возможной будущей неудачей, примеряюсь карандашом к его лицу, и вскоре на белом полотне появляется первый штрих. Затем второй, третий, десятый... Лист заполняют все новые, плавные, уверенные линии, отчетливо выделяя черты красивого лица. Мне кажется, что время остановилось, а слегка затекшие ноги — ничто по сравнению со звуком шуршащего по бумаге грифеля. И я не хочу обращать внимания на такие мелочи. Не хочу просыпаться от необычного сна, в котором я опять рисую. Не хочу, чтобы ночь заканчивалась. И отпускать одуванчика я тоже не хочу...