Панацея

Подпишись!

***

Сан решительно нажимает на курок, и громкий выстрел проскальзывает по помещению. Уже у двух носителей гремучих черных одежд прострелены коленные чашечки, и уши наливаются сдержанными воплями. Тогда откуда-то со спины внезапно вылетает «верный пес». Он обхватывает талию Сана руками и, замахнувшись, валит его на пол, а после протыкает брюхо увесистым лезвием. Растекается красное пятно, наполненное смертью. Пьянство расстилается по каждой извилине Феликса; его взор на ситуацию нерационален. Двое «верных псов» ударяют парня по голеням, заставляя упасть на колени, и зажимают кисти его рук крест-накрест за спиной.

– Я знаю о всех грязных делах своего сына, – чужой отцовский голос, подобный глухому эху, раздается все ближе. Феликс навострил уши, – почему он не убивает людей, а предпочитает их выпытать, отправить в другие страны, стереть их личность?

Мальчишеский подбородок сжат и виновато опущен вниз.

– Потому-что мы - страшные люди. Тебе изначально не нужно было с ним связываться, пацан. Однако, мы и не убийцы.

Адекватно переваривать информацию не удается, голова забита чем-то совершенно иным. Томными кофейными глазищами, например.

– А кто повесил долги на твою семью, кто стал инициатором всех смертей в твоей семье? – По-зверски ухмыляясь, мужчина обходит светлую макушку, бессовестно наступая на лежащего на полу Сана. Он пыхтит и не может шелохнуться с места. – Вы – малолетние больные ублюдки. Вот только один из них – мой сын. А на тебя мне плевать.

Расплывчатый взгляд Феликса застилает пелена пьяной влаги, а следом что-то черное, необъятное. Плотный мешок, надетый на светлую голову, который пропитан запахом лекарства. Дыхание затрудняется и голова наполняется тяжелым наркозом. «Сан...» – хочется вымолвить из последних сил, но вместо этого издается глухой хрип, наполненный дурманящей болью.

***
Хенджин

– А потом я оказался здесь... – Рот набит шоколадным кексом, но я отчетливо слышу нотки непонятной мне вины и смущения, – не сразу вспомнил все, что было в Сеуле. Меня приютила здешняя тетка Иннет, выделила мне комнату. Здесь есть небольшая деревня неподалеку, просто я люблю выбираться в центр города.

Я монотонно наворачиваю чайной ложкой круги в своей чашке, все мешая и мешая горький, несладкий кофе. Пытаюсь внимательно вникать в каждое выкинутое Феликсом слово, но мои глаза и уши закупорены чем-то другим. Чем-то таким, что отчаянно леденит душу.

Наша одежда насквозь мокрая, и теплые стены кофейни не способны согреть нас. Только мы можем одарить теплом друг друга. Но веснушчатое очарование не решается даже прикоснуться ко мне, словно боится моего отказа. Прошло слишком много времени с тех пор, как я больше не видел этих голубых глазищ.

– Почему ты не вернулся в Сеул? – Спросил я тихо, даже обиженно, не поднимая глаз.

Судорожная болтовня Феликса сменяется на еле слышные вздохи, смущение, потерянность. Он отводит взгляд и, сделав еще один жадный укус кекса, облизывает губы, прежде чем ответить:

– Я побоялся.

– Побоялся?

– Я думал, что ты влюбишься в свою жену. Что расправишься со мной и отдашь своему отцу на съедение. Он угрожал мне несколько лет после того, как я очухался в этой стране, а потом...

– Он умер. – Опередил его я.

– Умер, значит, – вдумчиво промолвил Феликс, – умер, поэтому и исчез из моей жизни. И я больше не хотел появляться в твоей.

Я тихонько отставил чайную ложку на маленькое блюдце и, поджав губы до легкого посинения, коснулся своими пальцами руки Феликса. Он не дернулся, не сказал ничего в ответ. Голубизна его глаз пристально наблюдала за тем, как я постепенно заключал его ладонь в свою. Рука совсем маленькая.

– Ты красивый, – глядя на наше соприкосновение, в полголоса произнес я, – тебе идет короткая стрижка и черный.

Феликс удивленно распахивает глаза и, вырываясь из касаний, убирает руки под стол, на колени.

– А... Сан? – Елозя на стуле, растерянно спрашивает он, – с ним все хорошо?

– Счастливый отец троих пупсов, – я подкладываю руки под подбородок, скрестив пальцы, – они поженились сразу же, как только Сан оправился после ранения.

– Вот оно как... – Бесцветным голосом выдыхал Феликс, метая взгляд то на угол стола, то на свои колени. Куда угодно, лишь бы не на меня. – Засиделся я, слушай. Вон и дождь уже заканчивается, – мазнув глазами по большому окну, констатировал он, – пойду уже. Был рад узнать, что все у вас в Сеуле хорошо. Пока, хен!

Парень накидывает на голову промокший тканьевый капюшон кофты и поднимается со стула, но я вновь нетерпеливо перехватываю его правую руку.

– Я все еще люблю тебя, – собравшись с мыслями, выдал я беспокойно, торопливо. Он наконец посмотрел в мои наполненные отчаянием глаза.

– Любишь? – Ошарашено переспросил Феликс, – столько времени прошло и...

– Как только я стал забывать твои черты лица, я подумал, что подростковый период влюбленности прошел, – я тяну парня за руку, поднимаясь с места, – но теперь... Феликс, я... Я хочу попробовать полюбить тебя снова. Еще сильнее, чем любил до этого. Многое изменилось, я знаю, но... Блять, если бы ты только знал, как долго я искал тебя...

Мой холодный лоб прилипает к мокрому плечу. Невзирая на то, насколько мы оба прозябли под дождем, я чувствую колючее тепло Феликса. Моя голова устало трется о медовую щеку, и я почти засыпаю, растворяясь в его сладком запахе. Наконец-то я смог уловить нотки северного моря, и... Все эти шесть лет, сам того не подозревая, я мечтал только об этом. О ебаной возможности вновь почувствовать рядом того, кто так бессовестно залез в мое черствое сердце. Кто спустя долгое время растопил его снова, сломив одним своим взглядом все величественные ледники, которые выстраивались в течение долгих шести лет. Я невероятно скучал, и продолжал взрослеть, думая, что мои ушедшие чувства - подростковый период. Это не так.

Это был период любви к веснушчатому облаку, который будет продолжаться снова и снова, пока я не сведу себя в гремучую могилу. Увядшие сны, кричащие мне о том, что я не должен забывать его имя. Его ангельское лицо. Его созвездия веснушек.

Я всегда помнил Феликса и нестерпимо нуждался в нем. Это не было потоком эмоций, тягой к экзотике или желанием заглушить душевную боль. Мы оба стали взрослыми. Мы больше не те наивные подростки, которые бездумно отдавались друг другу. Я осознанно принимаю свою тягу к этому худощавому телу с россыпью красивых веснушек. К этой грубой хрипотце, скрывающей всю нежность, которая таится в уголках его невозвратимо расколотой души. Но я хочу склеить эти осколки. Хочу просыпаться с мыслями о том, что рядом со мной мирно сопит веснушчатый комок моего счастья. Хочу Ли Феликса, а не Шин Юну, или любую другую суку. Я хочу того, кто раскрасил мою душу самыми яркими красками, а не стал ровней всей этой продажной грязи.

Хочу своего очаровательного брюнета.

– У тебя температура, – холодные руки неуверенно касаются моей спины, имитируя робкие объятия. Я слегка поворачиваю голову в сторону и, еще раз насладившись морским запахом, отстраняюсь, чтобы неспешно завладеть долгожданными губами. И мне плевать, как на это посмотрят посетители кофейни.

Сейчас есть только я и он.

Я и моя жизнь.

Есть я и Ли Феликс.

***

– Боже, я так сильно прошу прощения! – Мужчина невысокого роста, имеющий легкий акцент, нервно сжимает ладони, – я как узнал, что вас не встретили, так сразу пулей метнулся к вам! Встреча через несколько часов, мы еще успеем сделать...

Из-за моей спины заинтересованно выглядывает черная макушка, чуть ли не подпрыгивая на месте.

– Отменяй все. – Сухо отрезал я.

– Отменить? Как это отменить?

– Переноси все на другой день. Отвези меня в отель и выдели мне двухместный номер.

Мужчина изогнул бровь и заглянул за мою спину, одарив Феликса непонятливым взглядом.

– А этот парень...

– Поедет со мной. Ты и так крупно проебался, а если не сможешь сделать и этого, – я свирепо насупился, а мой тон стал мрачнее и язвительнее.

– Хван, остынь, – край моего пальто одернули холодные пальцы, – езжай на встречу, а я вернусь в деревню. Я правда дождусь тебя.

Уголки моих губ непроизвольно поднялись, когда я обернулся на голос позади. Склонившись над покрасневшим ухом, я ухмыльнулся еще шире:

– С ума сойду, если не трахну тебя сейчас, – бархатистым шепотом пролепетал я.

***
Хван наш пубертатник, никто и не сомневался.