Панацея

Подпишись!

***
Хенджин

Помещение пахнет хвойными ароматическими свечами и чистым хлопком. Свет здесь приглушенный, а за панорамными окнами хлыщет дождь, напоминая о промокшей до нитки одежде. Одежда, которая скоро будет нетерпеливо стянута с двух безумно возбужденных тел.

Я зарываюсь холодным носом в разгоряченную шею, жадно вдыхая долгожданный аромат северного моря. Моя голова пропитывается этим запахом и вводит в обезумевший транс, делая меня свирепым зверем. Этот уютный отельный номер лишь для нас двоих. Для меня и для эпицентра моей настоящей, яркой любви.

Усаживаю прозябшее тело на небольшой столик и начинаю стягивать мокрую кофту сначала с него, а потом с себя. Огонь пылает в наших жилах и крови, и несмотря на ледяную кожу, мы в силах согреть друг друга связанными телами. Я бессовестно блуждаю руками по его лопаткам, перевожу пальцы на розоватые затвердевшие соски. Феликс еле слышно мычит мне в губы, терзая их зубами, ерзает на столешнице. Я подтягиваю его упругие бедра к своим и чувствую твердый пах.

Еще немного подразнив его кожу языком, я поднимаю обмякшее от ласок тело в воздухе и скидываю его на мягкую постель. Матрас прогибается под его весом, и я наваливаюсь сверху. Мои губы прикасаются к каждому участку его кожи по несколько раз, а теплая ладонь скользит от пупка к резинке спортивных штанов. Я залезаю рукой под ткань и касаюсь пальцами твердой головки, из которой уже сочились приторно сладкие соки.

Я обеими руками стягиваю с его бедер штаны и мокрой дорожкой поцелуев проскальзываю прямиком к его паху, прежде чем решительно взять в рот чужой орган.

– Подожди... – Выдыхает он не своим голосом, а после закрывает рот ладонью, когда я сразу заглатываю его член по самое основание.

Обильно смочив средний палец слюной, я начинаю вставлять его в узкую дырочку. Мои руки и губы четко помнят, как сделать Ли Феликсу приятно. Вот только сейчас колечко мышц нехарактерно ему сжимается.

– Расслабь зад, – я погладил нижнюю часть худого живота.

– Я шесть лет не трахался, что ты от меня хочешь?! – Язвительно выкинул он, и я сам встрепенулся от того, насколько меня завела эта фраза.

– Действительно ни с кем? – Ухмыляюсь я, проталкивая фаланги пальцев внутрь, – выходит, ты за всю свою жизнь ебался только со мной?

– Это плохо? – Выгибая поясницу, сквозь зубы щебечет Феликс, – блять...

– Это замечательно, брюнетка, – подмечаю я с широкой улыбкой, когда уже три моих пальца начинают свободно двигаться в отверстии, – потому-что мне не придется искать этих бессмертных, чтобы отрезать им причиндалы.

Я приподнимаюсь на руках и расправляюсь со своим кожаным ремнем, чтобы спустить брюки вместе с боксерами. Из кармана достаю презерватив и, натянув резинку на свой член, выливаю остатки прохладной смазки на растянутое отверстие Феликса, прежде чем приставить ко входу наливную головку.

– И сейчас я буду кричать?

– И сейчас ты будешь кричать, брюнетка, – соглашаюсь я усмешливо, нетерпеливо растягивая его тугие стеночки.

От отрывистых вздохов и сладких сдержанных стонов я вхожу в неконтролируемый транс. Ввожу член наполовину и наваливаюсь на парня; лихорадочно одариваю кремовую кожу красными цветами и сам спускаю с губ парочку тихих матов, которые рассасываются вместе с поцелуями и оставленными на теле засосами. Феликс обхватывает мою спину руками и скоблит по ней ногтями, создавая ужасающие следы от зверских когтей.

Его бедра интенсивно двигаются мне на встречу, а влажная головка трется о мой рельефный пресс, норовя уже поскорее выпустить горячее семя. Я обхватываю пальцами чужой член и зажимаю отверстие.

– Вот пидора-а-ас... – Шипит Феликс, с трудом перекрывая свои красочные стоны, – я больше... Да кто ты такой после этого...

– После этого я снова твой парень, брюнетка, – несвязно пробормотал я, убирая палец с чужой головки, прежде чем излиться в резинку с сопровождением приторных хриплых стонов.

***

Обшарпанные обои, которые когда-то были ярко-зелеными, а теперь просто напросто выцвели. Тусклая лампа, способная осветить лишь одну треть этой мелочной комнатки. Тонкий прокуренный матрас, раскинутый на ветхой раскладушке, которая скрипит от малейшего дуновения ветра. Сюда, через щель замызганных окон, еле проникают блеклые лучи солнца, которые только нагоняют ужаса этой темной бедняцкой жизни.

– И ты здесь жил? – Сделав глаза с пять копеек, вопросил я.

– Шесть лет, – гордо ответил Феликс, – я сам смастерил эту раскладушку, теперь сплю как младенец.

– На ссаном матрасе? – Ошарашено переспросил я, – это отвратительные условия. Целых шесть лет, блять.

– Ты пришел ко мне в гости, чтобы оскорблять мой художественный беспорядок? – Пиная валяющуюся на полу грязную бутылку, засвистел Феликс, прежде чем прижать свой зад к заправленной раскладушке – своеобразной постели, – выбора у меня особо не было, и мой домик ничем не отличается от других в этой деревне. Все так живут. А ты привык жить в золотых стенах, вот и помалкивай.

Я делаю пару шагов в направлении парня и присаживаюсь на корточки, бережно заключая его ладони в свои.

– Феликс, – заботливо поправляя непослушную черную прядь, произнес я серьезно, – только попробуй отказать мне сейчас. Мы с тобой едем в Сеул. Вдвоем. Ты и я.

Брюнет театрально надул губы и саркастично хмыкнул, словно очевиднее моих слов ничего предсказать было нельзя.

– У меня тут дом и друзья вообще-то! Подработка еще есть, вкусные морепродукты.

– Наигрался в гордого?

– Наигрался. Поедем, только я со всеми попрощаюсь и соберу вещи! – Воскликнул Феликс командующим тоном.

Он вскочил с раскладушки и хотел было помчаться на улицу, но я остановил его и оставил кроткий поцелуй на пунцовой щеке.

– Я люблю тебя, – сказал я, заливая свою физиономию чрезмерной лаской.

Феликс сначала замер, а затем изобразил рвотные позывы и, отправив мне воздушный поцелуй, все же скрылся за дверью:

– Я буду встречаться с тобой, Хван Хенджин, только без этой розовой сопливой хуйни! – Радостно кричал он мне с улицы, убегая, и его голос с каждым словом звучал все дальше, – о, здравствуйте тетя Иннет!

Я поднялся с корточек и отряхнул одежду от осевшей на меня пыли. Мои губы сами дергаются в обезумевшей улыбке, которую я не могу контролировать. Я, двадцати четырех летний черствый отморозок, веду себя как дурак, улыбаюсь от любого выброса другого дурачка-брюнета. Больше ничего и никогда не помешает мне наслаждаться каждым божьим днем, окутывая эти звездные веснушки той любовью, которую я только смогу из себя выжать.

И плевать, сколько прошло времени. И плевать, что подумают другие. И плевать мне на все остальное. Если сердце так рокочет только от одного его взгляда морских глаз даже спустя столько лет, если живот охватывают волнующий спазм от одной его искренней улыбки, разве я должен думать о нормах морали и прочей хуете, которая будет только мешать моему счастью с этим веснушчатым облаком?

***
Главы покороче, пардон.