Арина Прусская ''Бесконечные сонеты Вавилона''

Мне было грустно и одиноко в Лос-Анджелесе, город предоставлял массу развлекательных и познавательных услуг, но здесь мне не с кем было разделить свой досуг и впечатления. Дни тянулись неимоверно долго, я не наслаждалась минутами жизни, а просто мысленно торопила время вперёд, я сразу же, по приезде, жила только тем, что скоро закончится осенняя сессия и я смогу отправиться в родные места, к любимым людям, как раз на то время у меня выпадал день рождения.

Мама и отчим старались сделать моё прибытие и существование безоблачным, решить все проблемы и создать благоприятную почву для дальнейших перспектив и успехов. Меня отправили в лицеистские классы при лучшем техническом вузе Америки. За этот год у меня было столько проблем и переживаний, что я даже точно не определилась с местом обучения в новом городе и выбор сделали за меня. Я всегда тянулась к философии, истории, иностранным языкам и мировой художественной культуре, но сложилось так, что меня пристроили туда, где приоритетными предметами была ядерная физика, высшая математика, статистика и другие точные науки.

Поздравляя меня с первым учебным днём, Бетти пожелала встретить людей, которые думают как мы, умеют мечтать и вообще - способны быть безумно интересными и привлекательными. Но в первые же недели учёбы я поняла, что новые люди не похожи на тех, с кем я надеялась познакомиться и подружиться, что они совсем иные, нежели я и большинство людей, которые окружали меня прежде. Мои однокурсники не читали произведения классиков и вообще не любили читать, не хотели путешествовать, смотреть на мир и быт других народов, не смотрели смешные фильмы, не знали, что такое драйв и адреналин в крови, не умели отдыхать, а имели склонность к ночным радио передачам про физику, кружкам по аэродинамике, разговорам про нейтроны и атомы. На переменах между пар я не могла заставить себя подойти к ним, слушать их и быть милой. Я держалась в стороне. Я читала Гюго, Хемингуэя настолько проникая в их повести, что мне становилось легко и волнительно, я забывалась и уходила от реальности: или болтала по телефону, переписывалась с Бетти, обменивалась фотками, и мы вместе вели отсчёт дней до моего приезда. Поняв, что это, как оказалось, не мой город, я начала постепенно многое переоценивать и переосмысливать, особенно - план и образ жизни.

Да-да, напрашивается вопрос: почему я говорю о тесном общение с Бетти, а не с многочисленными приятелями и друзьями, кто так обожал меня, когда я была рядом, была душой компании, авторитетом и человеком, который мог помочь решить в своём городе почти любую проблему с помощью влиятельных знакомым моей мамы? Потому что общение с ними сошло к минимуму, я не могла показывать свои слабости и досаду по поводу отъезда, для них я хотела быть всегда прежней - весёлой и сильной, а Бетти принимала меня любую. Тогда она стала самым значимым человеком в для меня, все мои воспоминания, тонус, потенциал, вера сосредоточились в одном человеке, который мог заменить абсолютно всех, но которого не мог бы уже никогда заменить никто.

Хотя среди однокурсников оказались такие люди, которые почему-то тянулись ко мне, помогали с учёбой, проявляли знаки внимания; и хотя мне было с ними не очень комфортно, как человек, привыкший к вниманию, я не могла отказаться от их общества.

Мальчика звали Алекс. Он был высокий, худой, с впавшими глазами, орлиным носом, приятным голосом и ужасно умный. В течение всего остального времени я продержалась в лицее только его усилиями - он делал за меня домашние работы, писал контрольные срезы, парень успевал всё. Мне же всегда хотелось показать ему другую жизнь, за пределами книг, компьютерных игр и рационального мышления, открыть чувственный мир, красоту природы, обсудить мысли Ницше или Аристотеля, подарить купон на скалодром. Александр был влюблен в меня и старался делать вид, что меняется, старался производить впечатление, но я видела, что он всё же другой, как и все фанаты физики, учившиеся со мной, что он не раскрывает себя и не даёт себе свободы, а наоборот - вместо того, чтобы наслаждаться ей, он взваливает на плечи непосильную ношу.

Шёл первый месяц осени, приближалось то самое время, когда Джордан, Верба, моя мама и сын бабушки с дедушкой должны были всем полным составом поехать на север, к родственникам, отмечать дедушкин юбилей. Когда умер его старший брат, он остался пусть формальным, но главой рода и его 70-летие было символом жизнестойкости, надежности, незыблемости всей нашей огромной, пусть и недружной, семьи. Бабушка не была в тех краях 20 лет и, скрипя зубами, согласилась поехать, но была категорически против, чтобы меня по такому, по её мнению, незначительному поводу, выдергивали с учебы, где я не успела ещё зарекомендовать себя, и везли на машине, в полусидячем состоянии сотни километров. Такого же мнения она была и по поводу поездки Жанны. Я осталась под чутким руководством сестры, а наши предки уехали в путешествие.

Когда летом Жаннет обещала решить вопрос с операцией, на то и был её расчет, что сделать всё незаметно можно будет только в этот период, ведь предстоящую поездку обсуждали ещё с прошлого Нового года. Все, казалось, сложилось более чем удачно. О предстоящей операции я рассказала Крис, которую попросила присматривать за котом и цветами в моё отсутствие, так как Жаннет было не до этого, да и Крис жила гораздо ближе к Нине, Бетти и Мишелю. Поначалу я не волновалась вовсе, потом волнение Бетти передалось мне, но я вовремя остепенилась и легла в клинику с положительным настроем.

В больнице, в первый день обследования, я наткнулась на фото Артура с его женой. Девушка была не очень красивая, но с пышными формами, длинными чёрными волосами и кротким взглядом. По фото было видно, что свадьбу отпраздновали громко, с шиком, блеском и явно - отмечали не один день. Что-то кольнуло в груди, ведь когда-то я мечтала быть на её месте и любила его точно ни в раз не меньше, чем она, но меня успокоила мысль о том, что вскоре я поправлюсь и уже ничего, даже чисто физически, не будет мне напоминать о том периоде, когда в моей жизни был он.

Всё прошло на редкость быстро и безболезненно, я почувствовала себя гораздо лучше, хотя слабость не позволяла мне даже встать с кровати и умыться.

Сервис был на высшем уровне, медицинский персонал был вежливым и тактичным, они всегда знали, когда нужно зайти, а когда - выйти, что предложить из того, чего мне хотелось, и как подбодрить.

Мне часто звонил Поль, гадавший, где я и чем занимаюсь. Поступали звонки от моих девочек и от Мишеля, всех остальных я заранее предупредила, что буду отсутствовать из-за выездной учебы, поэтому ребята и не суетились. Как ни странно, мама и другие члены семьи даже не звонили мне и Жаннет, они, видимо, подумали, что она поистине взрослый человек, что мы не натворим глупостей, и решили полностью отдохнуть от нас, ведь когда ещё представится такая возможность.

Убедившись, что опасность миновала и я иду на поправку, доктора решили выписывать меня, хотя меня никуда и не записывали, ведь мне не было 18 и я находилась в больнице нелегально. Сестричка за день до моей выписки уехала в Италию, на показ мод, который устраивал её лучший друг, модный начинающий европейский дизайнер, и сказала, что не вернётся до приезда наших родителей. Я с радостью отпустила её и сопроводила наилучшими пожеланиями, потребовав - по возвращении,- полный фотоотчёт и автограф юного дарования.

На выписке я встретилась с врачом, который делал операцию и вообще вёл моё дело. Мы мило побеседовали, выпили по кружке свежезаваренного чая с ужасно вкусными кокосовыми круассанами. Потом доктор вдруг неожиданно сказал, что есть небольшая процедура, которую мне необходимо доделать, что риска почти никакого,5 процентов из 100(а предыдущая была 40 на 60 процентов успеха), по сложности это подобному вырезанию аппендицита. Я нахмурилась и он тут же поправился и пояснил, что дело несрочное и я смогу сделать в ближайшие месяцы в любой клинике Лос-Анджелеса, за небольшие деньги и потрачу всего день своего драгоценного времени. И тут я смекнула: зачем мне тратить дополнительные средства и время потом, искать клинику, отпрашиваться с учёбы и что-то снова врать матери? Я доверяю этому доктору, он славный и - видно - профессионал своего дела, иначе бы он не попал на эту должность в это заведение. Сделав широкий взгляд, я изъявила желание незамедлительно покончить со всеми процедурами. И док назначил мне ещё одну операцию на утро следующего дня.

Я позвонила Крис и сказала, что задержусь ещё на день, но не стала объяснять причину; она принимала любые мои решения как нечто непоколебимое и необсуждаемое, поэтому просто согласилась и, быстро попрощавшись, скинула трубку. Соответственно, никому другому о второй мини-операции я говорить не стала, так как посчитала это мелочью, не стоящей внимания и дополнительных бессонных ночей со стороны моих близких.

Всю ночь я не могла уснуть, смотрела на тёмное небо, открыла окно и вдыхала запах осенней листвы, приятно раздуваемый по всему телу, думала о том, как сложно устроена Вселенная и как многое нужно ещё изменить на Земле, чтобы он стала подобно звёздному небу освещать другие Галактики, как многое нужно сделать для того, чтобы просто слышать всё то, что окружает нас: деревья, дожди, снег, пение птиц и, наконец, людей; как же хочется мне жить, безумно хочется жить зная, что всё то, что мы делаем, зависит от нас, и что высшее счастье – творить благо и то, что подобно Александру Македонскому, всякий может каждый день приносить маленькое чудо в жизнь обычных людей, в жизнь ближнего своего - добрым словом или справедливым замечанием, по-разному. В общем, от наркоза после недавней операции я отошла давно, а сумбурные, необъятные мысли в голове - это неизбежные гости на протяжении всей жизни, часто протирающие коврик возле двери моего сознания.

Утром пришли медсестры, но меня не пришлось будить - я всю ночь была начеку и ждала уже предстоящего события. За окном светило солнце, одаряя нас тёплыми лучиками, на днях началось так называемое бабье лето.

До наркоза мне начали вводить необходимые для этой процедуры лекарства. Дальше - всё как в ультрафиолетовом свете. Я проснулась только спустя четыре дня. В медицине этот феномен называется кома. Предварительно берут анализы и изучают амбулаторную карту, но её у меня не было, поэтому ограничились только анализами. В этот стандартный комплекс входила и проверка на самые распространённые аллергические реакции. Тест оказался отрицательным, поэтому доктора с лёгкостью и без опасения вводили мне наркоз и антибиотики. То лекарство, которое мне ввели последним, вообще не является аллергеном, но, благодаря моей генетической предрасположенности, у меня, оказалось – его непереносимость; такое бывает именно в том одном случае из ста, а так как оно не сразу дало о себе знать, мне следом ввели наркоз. Эта смесь и мои особенности погрузили меня в кому.

Как сейчас я помню эти четыре дня. Они пролетели, словно несколькочасовой сеанс в кино. Я вся, такая лёгкая и светлая, стояла на большом, покрытом зеленой травой холме, вокруг не было ничего - ни зданий, ни людей, горизонт тоже был пуст, я видела только холм, на котором стою, и пустоту, но мне было тепло и внутри расцветали цветы, я постоянно прыгала ввысь, к солнцу, и старалась зацепить руками белые облака, подобные творожной массе. Вдруг холм, на котором я стояла, начал вращаться, и я увидела, что под ним находится место, чётко разделенное на две части: с одной стороны были заводы, фабрики, серые воды рек, грязная набережная, а с другой – густой лес с маленьким домиком, из маленькой трубы которого шёл густой, но почти прозрачный дым; пение сверчков, запах шоколадно-мятных пряников и молока; и меня влекло в этот дом, мне хотелось открыть дверь и узнать, кто живёт в том тереме, и ждёт ли это кто-то меня так же сильно, как ждут там, по ту сторону - в мире промышленной революции, меркантильных отношений, несбывшихся планов, снобизма, эгоизма, в этом - полном желчи мире ждали, ждали до жути знакомые лица, люди, которые смотрели на меня, как с жёлтой обложки строго журнала, молящими глазами и молчали. Но я слышала, что они говорят, словно читала их мысли. Они просили спуститься, быть ближе, помочь им. Я, правда, не понимала - в чём они нуждаются, хотела что-то крикнуть, но не могла разомкнуть рта. А около домика всё пели сверчки. Я встала перед выбором. Мама, Бетти, Тони протягивали ко мне руки, я стала протягивать им свои в ответ, вдруг мертвенный холод пронзил меня от пяток до краешка уха, я стала чувствовать, как они с силой и неимоверной агрессией, отчаянием тянут меня вниз; падая, я видела, как с каждой миллисекундой рушится холм, на котором я стояла, и та часть города, того прекрасного города, ключик от которого был в моих руках, но я так и не смогла открыть дверь. Я падала вниз - в смрад, в бездну. Вот так обыграло моё подсознание данный факт. А вот что происходило в реальности и уже не со мной: доктора сразу поняли, что случилось, и не стали даже начинать хирургического вмешательства, подсоединили к аппарату жизнеобеспечения и стали прогнозировать вероятность счастливого исхода. Пытались дозвониться до моей сестры, но она была не в зоне доступа.

Крис приехала на следующие сутки после начала моей медикаментозной комы, ведь я уже должна была вернуться в положенный, обговоренный срок, а меня не было. Просчёты несвойственны для такого человека как я, и поэтому она решила сама съездить и разузнать всё на месте. Ей сообщили, что я в коме и нужно срочно связаться с родственниками, что дальше молчать не имеет смысла, но у неё не было в мобильнике номеров никого из моей семьи, поэтому она возвратилась обратно в квартиру и начала рыться в справочниках. Ничего не отыскав, подруга вдруг решила включить мой персональный компьютер и посмотреть сохраненные папки, документы, заметки и социальные сети - в надежде, что это не окажется безрезультатным. И да, она получила почти то, что хотела. Документы оказались непосильны для её восприятия, и Крис сразу закрыла их, зато через социальные сети смогла связаться с Мишелем и рассказала, что произошло. Уже к вечеру он был в моей квартире - прилетел на самолёте из северной столицы. Они вместе поехали в больницу, и дальше Крис ожидала в приемной, а Мишель о чём-то по-свойски разговаривал с врачами. Он был уверен, что мне нужно время, что не нужно никого искать - я справлюсь; все, что требует формальностей, он решит, а медицинская этика и клятва Гиппократа смогут работать на него - простимулированные вполне достойной денежной суммой. Мой славный док дал на это добро, а также выдал ребятам все мои личные вещи, находившиеся в палате: телефон, обувь, пальто, пластиковые карточки, ключи от квартиры. Крис со всем этим балластом поехала домой, а Мишель в гостиницу, потому что его принципы не позволяли останавливаться погостить без ведома хозяев, даже в такой ситуации.

На телефоне за сутки снова накопилось много непринятых звонков; Крис, придя в себя, начала перезванивать тем, с кем была знакома лично и тем, кто не был безразличен мне. Первой она позвонила Бетти. Та - сначала с претензиями о моей пропаже, но с неподдельной радостью в голосе,- начала что-то говорить, не поняв, что у аппарата другой человек. Кристина остановила её и, буквально на одном дыхании, в двух словах сообщила о случившемся и замолчала. Восторжествовала стеклянная тишина. Мир вокруг Бетти стал серым, она уронила телефон из рук, и тот с треском разбился о кафельную плитку, но этого она уж не слышала; погрузившись в мир теней, она пролежала так несколько часов - на холодном полу. Когда пришла соседка по квартире и подняла ее, она, держась за стол, подошла к окну и открыла его настежь, а на улице бушевали вихри, их резкие потоки били в лицо, обжигая его. Прошло ещё сколько-то времени перед тем, как она начала действовать осознано.

Позвонили в дверь, пришла Нина, голос её дрожал, а всё тело тряслось, Глаза были красные и набухшие. Крис и ей сообщила трагические вести. Но Бетти вдруг твёрдым голосом сказала, что всё будет хорошо, что я не оставлю её одну и она верит, что мне предназначено великое будущее, и что обсуждать это и судорожно устраивать истерики в её присутствии и в её доме не будет, потому что тот, кто хотя бы на секунду сомневается во мне, заранее хороня - её личный враг. Все понимали, что она уже пытается таким образом построить защитный барьер, предпочитая отгородить себя от происходящего иллюзиями и умиротворяющей атмосферой.

Прошло два дня. Мишель каждый день приезжал в больницу, просил пропустить его в реанимацию, чтобы быть рядом, дышать одним воздухом на двоих, держать за руку и тешить себя мыслью, что на щеках у меня всё тот же румянец, который был всегда, а значит - скоро я буду сама незыблемо и надёжно стоять на ногах и лукаво улыбаться ему в ответ, споря о чём-то вечном, что всё вернётся на круги своя. Но несмотря на его уговоры, доводы и предложения, это было категорически запрещено и ему приходилось уезжать ни с чем.

Крис не приезжала вовсе, а только звонила в больницу, где получала интересующие её сведения, якобы потому, что была занята повседневными делами, а в их отсутствие ездила кормить моего кота. Девочки звонили ей, так как не имели тесных контактов с Мишелем и не знали вообще, что он в курсе ситуации и находится в Лос-Анджелесе. Нина звонила каждые три или четыре часа, порядком надоев Крис, которая пыталась воодушевить её и отвлекала разными темами. А Бетти звонила всего дважды в день, каждый раз морально собираясь духом, как перед войной, потому что боялась услышать то, чего не сможет пережить, то, что разрушит всё, что окружает её и не только это.

На третий день Мишель явился в клинику ужасно пьяным и открывал двери ногами, кичился своим положением, угрожал медсёстрам и уже не просил, а просто требовал увидеть меня, убедиться, что они делают всё возможное. Пытаясь прорваться сквозь охрану, он учинил драку, где покалечил одного из парней, а другой, в свою очередь, разукрасил лицо ему. Он был на пределе. Обессилев от выпитого алкоголя и драки, он уснул в приёмной, на маленьком кожаном диванчике.

Ночью этого же, третьего дня Бетти позвонила Крис и сказала, что хочет приехать, что больше не может сидеть на месте: ожидание на расстоянии сводит её с ума; но она не знает, как вырваться незаметно от семьи и с учёбы в другую часть страны. Крис, не зная, что ответить, просто интуитивно предложила подождать ещё, заверив, что держит руку на пульсе.

Тем временем, в своих грёзах я летела вниз, куда меня тянули с силой близкие, и я достигла земли, опустилась на истёртые колени. Вдруг всё прекратилось, и я увидела белые стены сквозь, казалось бы, непроглядный мрак комнаты. Не понимая, что происходит, я попыталась встать с постели, но тело онемело и не слушалось меня, а ещё - невероятно мешали какие-то странные липучки, прикрепленные к груди, и шнуры с иголкой, вставленные в вены на обеих руках и подсоединенные к ужасно пищащей, излучающей красный свет, машине. Я попыталась крикнуть и позвать людей, но сколько бы усилий я не делала, как бы по-разному не старалась изъясниться, слова не шли из горла, не поступали во вне, оставались в моей голове, а я судорожно открывала рот - оттуда никаких звуков. К горлу медленно начала поступать тошнота, перед глазами всё кружилось, и тут вдруг из лёгких вырвался хрип - глухой, жесткий и сильный, а за ним - ещё и ещё; я начала безудержно кашлять, но тогда ещё не придала этому значения и, спустя пять минут, я была рада, что услышали мои пронзительные звуки и обратили на меня внимание. Медсестра, подбежавшая ко мне, срочно позвала дежурного врача, тот, в свою очередь, позвал своих коллег и все рассматривали меня, словно феномен, после чего меня отключили от аппарата жизнеобеспечения, вкололи снотворное, и я погрузилась в нирвану.

Утром я проснулась от того, что у меня болело в груди. Оказалось, что из-за четырехдневного обездвиживания и пролежней в бронхах произошёл застой, который привёл к пневмонии, а если по-простому, то к банальному воспалению лёгких. Но самое страшное миновало, схватка за жизнь закончилось моей победой.

Уже к обеду я смогла сесть на кровать и свесить ноги, а ближе к вечеру - дошла до двери без чьёй-либо помощи; опорно-двигательная система не дала сбоя, но были и последствия комы. Я потеряла связную речь, в голове я могла сфабриковывать разные изречения, но не могла членораздельно высказать их, в мозг не поступали определенные сигналы, которые бы связывали этот механизм действия. Поэтому, я выражалась жестами или, в редком случае, междометиями, потому что даже озвученная фраза, которую я тщательно продумала и, сделав усилия, выговорила, обретала совсем другое лексическое значение, нежели в первоначальном варианте представлялось мне: мозг сам форматировал слова и выдавал то, что никак не согласовывал со мной. Трудно объяснить, как беспомощно я себя ощущала, ведь язык всегда был моей гордостью, я ловкими манёврами добавляла красивые и пышные конструкции в простые предложения, обладала приятным тембром и неповторимой интонацией, а, имея интеллигентную семью, я обособляла речь книжными изречениями или выписками. К слову сказать, равных в ораторском искусстве мне не было в обществе всех тех, кого знала я, и кого знали друзья моих друзей, все восхищались и гордились этой моей особенностью, приводили меня в пример и всегда делали большие ставки на мою персону во всевозможных дебатах. Док сказал, что скоро всё нормализуется, это вопрос не одного дня, разумеется, может, уйдут недели и месяцы, а может даже полгода, но всё обязательно встанет на свои места; что тут важен мой психологический настрой, на который пилюли и уколы никак повлиять не могут.

Всю следующую ночь я простояла у зеркала, беседуя сама с собой, точнее - мыча, аукая и пытаясь полюбить себя даже такую невнятную, без особой изюминки и блеска в глазах. Мне казалось, я и не спала той ночью, как полагается, а просто закрыла глаза, а потом вновь, без всякого труда - как обычно - открыла их, когда меня кто-то потеребил за рукав ночнушки. Это был Мишель - небритый, в потасканной рубашке, грязных чёрных мокасинах и светлых джинсах. Он стоял передо мной. Раньше я никогда не видела его таким. Лицо было обезображено морщинами, появившимися, по-видимому, за последние дни, в связи с последними событиями, а на висках, где раньше кудрявились чёрные густые волосы, проступала седина. Он смотрел на меня, а я не могла смотреть на него, мне было стыдно и противно от самой себя, поэтому, не зная, куда спрятать глаза или куда исчезнуть в данный момент, я просто отвернулась к стене и тщательно старалась скрыть, что меня бросает в холодный пот. Он, как и раньше, заговорил со мной, как с ребёнком - присюсюкивая и стараясь рассмешить. Я долго – как мне казалось, - слушала это. А потом вдруг, неожиданно для самой себя, я повернула голову и сказала так чётко и сжато, как не говорила даже в лучшие времена; сказала, что не понимаю, что он делает здесь, что его присутствие ничего не изменит, он должен жить своей новой жизнью, забыв навсегда обо мне, моих радостях и проблемах, что наши прямые параллельны. Я понимала, что это жестоко и понимала, что режу его без ножа. Но я давно пыталась донести до него, что он должен перестать надеяться на совместную жизнь, планы и взаимные чувства. Так я отпускала его в другую жизнь, привычную до знакомства со мной, приятную и неотягощённую ничем, жизнь, в которой он получал всё, что хотел. Я не могла дать ему тот результат, которого он хочет добиться своим присутствием и своими поступками, поэтому видела выход только в этом, ведь я желала ему лучшего, а главное, он, несомненно, был достоин этого - самого лучшего. На его физиономии не заиграл ни один импульс, он всего лишь усмехнулся, ответил, что я не меняюсь ни при каких обстоятельства и ни в каких ситуациях, пожелал скорейшего выздоровления, оповестил, что возвращается на работу в северную столицу и позвонит на днях мне и моему доктору. Я молчала, а он ушёл...

Вдруг резко на меня снизошло просветление. Со всеми вычетами и сложениями - я лежу в больнице уже восемь дней, а значит, с момента отъезда моей семьи прошло девять. Они обещали вернуться в течение двух недель, и поэтому - мне требовалось быстрее возвращаться в свою колею и перебираться домой, тем более что буквально на следующей день должен был вернуться мой отчим с рыбалки, с форелевых озер, так как с момента его отъезда прошёл уже месяц, и он очень удивится, не увидев меня на месте, начнутся ненужные вопросы. Пошарив по кровати, я нашла телефон и начала звонить Крис. На её номер я не дозвонилась, и поэтому начала набирать свой, ведь мой телефон был тоже у нее, а я звонила с городского беспроводного телефона клиники, который любезно одолжила мне медсестра. Подняв трубку, я услышала взволнованный, обескураженный голос Кристины, а на заднем фоне громкую музыку. Мне было непросто говорить, но я всё же смогла донести до неё нужную информацию и попросить в кротчайшие сроки приехать, привезти тёплые вещи и кожаную сумку с ценными вещами. В трубке вместо ответа зависли гудки.

Я стала терпеливо ждать, именно тогда я начала овладевать этой искусной наукой. Через несколько часов приехала Кристина, но вместо того, чтобы зайти и броситься на шею, найти нужные и важные слова, она встала в дверях. В руках не было ни пакетов, ни сумки. Я удивилась. Я жестом спросила её об этом, на что она, закатив глаза, бросила фразу о том, что у меня воспаление лёгких и мне нужно долечиться, окрепнуть и пройти курс реабилитации, что рано возвращаться домой, что у неё всё под контролем. Моей маме, которая дозвонилась до меня однажды, она объяснила, что нас всем лицеем вывезли на природу для соревнований по ориентированию на местности, и я не взяла аппарат, так как в горах всё равно не ловит связь, а дорогую вещицу могут и украсть. Меня мгновенно вывело то, что Крис протупливает и не понимает тех вещей, что поездка могла осуществиться только с разрешения родителей, а если моя мама и проглотила эту информацию, то наверняка при случае проверит её, и не потому, что есть сомнения во мне, а просто потому, что она любит контролировать всё - такая уж моя мама, и такой у неё род деятельности во всех сферах жизни. Было в её словах и тоне ещё что-то, что меня насторожило и взбесило. Я улыбнулась, предпочла замять ситуацию и попросила вызвать такси и отвезти меня всё же домой. На это Крис кинула мне телефон и ключи и объявила, что участвовать в этом не намерена. Она развернулась и, стуча каблучками, вышла из палаты. Я была в шоке, я разочаровалась в ней, не понимала и мучила себя вопросом: что это за перепады в отношениях и поступках? Тот крепкий, как мне казалось, фундамент, на котором зиждилась наша дружба, оказался не таким и незыблемым, как оказалось, при практических трудностях. Но не время было киснуть, нужно было искать выход, в прямом и переносном значении этого слова.

Я стала рассчитывать только на свои силы, потому что мне было не к кому обратиться. Сестра всё ещё не дала о себе знать. Раскрыв портмоне, я обнаружила, что там всего лишь половина суммы от тех, что были наличными, и их не хватит на то, чтобы добраться до дома на такси, и при этом оставить щедрые чаевые доктору и персоналу за их тяжкий труд и бесконечные накладки со мной, а уйти по-английски я не могла. Тут природная интуиция посоветовала обратиться мне к журналу вызовов, диспетчеру последних используемых программ и визитнице. Среди удалённых сообщений с неизвестным мне текстовым содержанием и удалённых последних пропущенных звонков от Бетти, Нины, Поля и Мишеля был ещё один - от Алекса, моего нового приятеля и однокурсника. Я подумала, что раз он всё-таки интересовался мной, то ему не безразлично моё положение, а значит, я смело могу просить его о помощи. Решившись, я обратилась к нему, мы обо всём договорились, он приехал и забрал меня, предварительно купив в магазине презенты людям, которые всё это время вместе со мной боролись за моё успешное возвращение с того света. Алекс не требовал от меня никаких объяснений, а просто делал то, что я прошу. Единственное, в чём он проявлял инициативу - так это в том, что не позволял мне самой идти до поджидавшей нас машины и подниматься по лестницам в подъезде; когда мы приехали по адресу моего местопребывания, он нёс меня на руках - осторожно, но в тоже время с неописуемой легкостью, мне было приятно такое внимание и такая забота, поэтому я не могу винить его за это.

Когда я открыла ключом дверь, то в нос ворвался запах сладкого дыма. Пройдя в комнату, мы заметили пустые бутылки из-под шампанского, угли из-под кальяна, разбросанные подушки и полотенца, причем всё было в таком количестве, что можно было безошибочно предположить, что тут отдыхали даже не двое человек, а целая компания. Радует только то, что кот был в целости и выглядел вполне довольным. У меня просто не было слов, я окончательно перестала понимать, что творится в голове у Крис. Не до конца оклемавшийся организм просил переменки, и я всей своей массой прямо в одежде упала на кровать. Александр помог мне раздеться, аккуратно повесил вещи, потом я помню только то, сто когда я проснулась - в квартире было чисто и убрано, а на столе лежала записка с наилучшими пожеланиями и ожиданием скорейшей встречи. Это был по-настоящему мужской, а на мой взгляд, так ещё и героический, поступок, после которого этот случайный приятель переместился и крепко обосновался в списке одного из лучших друзей.

Выспавшись, набравшись сил, я решила написать и позвонить всем, кто так беспокоился за меня. Но мама позвонила мне сама, как только я о ней подумала. Услышав, как я кашляю, она спросила, что случилось, и я сослалась на дождь в горах, мокрые ноги и холодные ночи в палатках, где на троих человек было одно шерстяное одеяло. Мне оставалось только рассчитывать на удачу и надеяться, что она просто выругается на руководство и скоро забудет об этом инциденте. Мне повезло, так и произошло. Бабушка с дедушкой, не заезжая в Лос-Анджелес после путешествия по родным местам, вернулись в наш город, а мама была так переполнена эмоциями и озабочена моим, как она выражалась, поздним реагированием и началом лечения пневмонии, что и забыла думать про причину.

Зайдя в социальные сети, я отписалась Полю, лаконично сократив и упразднив рассказ, опять же - сославшись на плохую погоду, слабый иммунитет и как результат всего этого - болезнь и больницу. Он тоже с лёгкостью поверил, людям вообще свойственно мне верить. С Ниной мы проговорили в Скайпе около часа, я была рада, что она не забывает обо мне и волнуется. Позже она рассказала о своей учебе, ведь подруга училась на филфаке, где была возможность изучения иностранных языков, литературы эпохи возрождения, практики собственных публикаций, а это всегда было интересно мне и затягивало настолько, что отвлекало от каких-либо других мыслей, а именно сейчас мне этого не хватало.

Я не знала, как написать Бетти, что я вернулась, что я снова рядом. Потому что остро ощущала то, что она пережила. Я постоянно пыталась поставить себя на её место и размышляла – пережила ли бы это я, не разорвалось бы моё сердце на маленькие кусочки? А главное, я ставила перед собой вопрос о том, где бы я находилась, случись с ней это. Словно маленький эгоистичный ребёнок я где-то в глубине затаила обиду, сопровождаемую тоской и болью. Мне хотелось знать, что она делала в те моменты, когда я так ждала ее, когда в первые дни после комы - в палате, и позже - у себя в комнате я постоянно закрывала глаза, ожидая открыть их и увидеть ее, такую далекую, такую родную и необходимую - как кислород; вытягивала руку к стене, прислонив ладонь к холодной штукатурке, и представляла, будто бы сейчас прикасаюсь к её руке и проходят все тревоги и все печали, потому что я не одна, потому что рядом она, такая необходимая, излучающая тепло и яркий свет - подобный тысячи огонькам во мраки ночи. Но приложив все усилия для того, чтобы похоронить эту обиду, я смогла всего лишь запрятать её ещё глубже и на время забыть о ней. Бетти постоянно окружала меня вниманием, говорила то, что хотелось мне слышать на тот момент, для меня было важно знать, что я до сих пор являюсь для кого-то центром вселенной, идеалом, что чей-то разум и образ жизни находятся под моим контролем и влиянием, и что кто-то живёт моей жизнью больше, чем своей собственной, разделяя мои позиции, мнения по поводу друзей и врагов и отвечая ничуть не меньше, а даже, иной раз, больше за результат моих собственных действий, чем я сама.

Крис так и не объяснилась и я всерьез начала задумываться о том, что плохо её знаю, а точнее - знаю только с конкретной стороны, с одной стороны – той, которую я выделяла и той, за которую я любила её всегда, но я совсем не знаю её минусы, потому что всегда старалась не допустить ситуаций, где они бы могли проявиться и сглаживала бугры несоприкосновения между ней и кем-то еще, слепо уважая и восхищаясь только достоинствами; до этого момента она была для меня авторитетом, человеком, который старше и за которым я тянулась и старалась соответствовать с самого раннего детства - это проявлялось в играх, в разговорах, увлечениях, окружении.

Через несколько недель я должна была ехать в Ванкувер, а оттуда - в свой город, праздновать день рождения и отдыхать от мегаполиса душой и телом, но осложнившуюся пневмонию не получалось вылечить в домашних условиях. Я понимала, что больную меня никто не отпустит, хотя билеты были уже куплены, и поэтому я согласилась на условия мамы долечиться в районной больнице, где мне проколют антибиотики, сделают ингаляции, массаж и многие другие процедуры. Здание было только после ремонта, не всё ещё было доделано, и поэтому палаты были общие, для всех: в одном отделении могли лежать люди с гастритом желудка, сердечной недостаточностью или ОРВИ; все суетились, была какая-то неорганизованность, меня это порядком забавляло и благодаря этой смуте - освобождалось время для того, чтобы я могла почитать книгу, поделать какие-то домашние задания по лицею, дабы закрыть свои долги и пропуски до отъезда.

Как-то произошёл необычный случай, который подарил мне знакомство с замечательным необыкновенным, величественным - не побоюсь этого слова - человеком, перед отдельными качествами которого я преклоняюсь и по сей день. После очередной капельницы я решила выйти покурить; с момента первой операции и по тот день я на время забросила это баловство, а сейчас что-то навеяли мысли, мечты, навалилась усталость, и от погоды хотелось грустить, но какая-то бойкая медсестричка не выпустила меня ни в курилку, ни к парадному входу, назойливо пытаясь оградить от дурных привычек. Я старалась быть корректной и терпимой, и поэтому, когда мне не удалось прорваться сквозь осаду, я поступила старым школярским способом и пошла курить в туалет. Я открыла в окно и, кашляя, краснея, начала набирать в рот едкий табачный дым. Абстрагировавшись от всего, я не заметила, что кто-то вошёл и пристально смотрит на меня. Когда я сообразила, то увидела молодую девушку в белом халате, которая смотрела на меня и не могла сдержать смех. Стало интересно, что она скажет. Я докурила и сидела на подоконнике. Тут за дверью послышались шаги, и в туалет - на запах, - ворвался медбрат, кстати, мужчина - этичности ему было не занимать - весьма крикливый, и мне казалось, что его держат в этом заведении из жалости, как умалишенного, на мой же взгляд - его просто категорически нельзя приближать к общественным местам. Он стал смотреть на меня своими жёлтыми злыми глазами, мне померещилось, что он сейчас подавится собственной слюной от распиравшего гнёта или разобьёт мой череп о крышку унитаза.

Пока длилась минута молчания и переглядки, девушка вдруг оперативно подошла к нему, взяла под руку этого тупоголового амбала и быстро, с деловитым лицом, словно офисный клерк или работник банка, начала тыкать ему какое-то удостоверение и говорить, что пришла проверка из санэпидемстанции, что она - их представитель, и ей пришлось покурить в туалете, чтобы выявить активность и сознательность персонала, выяснить, как они исполняют прописанные нормы и обязательства, как скоро последует реакция и то, что он заслуживает, по меньшей мере - премии, а пока всё, что она может - это настоятельно попросить его составить компанию за чашечкой кофе. Наш славный малый оробел от такого количества слов и от их содержания, которое он не совсем понял, но санэпидемстанция, красная корочка, проверка, премия и кофе сыграли свою роль, и он с заискиванием и улыбкой, уже сам крепко держа под руку эту особу, направился в буфет.

Я с удивлением подумала, что, видать, и в этой организации есть славные люди, а не офисные клерки, что нельзя всех мерить под одну гребенку, только я расстроилась, что не успела поблагодарить ее, но была уверена, что сделанное добро вернётся к этой мадам бумерангом, во имя Фемиды. Потом, рассмеявшись прямо там над всей нелепостью своего поведения и поведения всех героев этой драмы, я включила воду, успокоилась, вымыла руки ароматным яблочным мылом и пошла в палату. По дороге у меня зазвонил телефон и это был Мишель. Я весьма адекватно и положительно откликнулась на его просьбу разрешить навестить меня на днях, когда он приедет по работе в Лос-Анджелес.

Когда я вернулась в палату и плюхнулась на кровать, я заметила, что особа, которая недавно выручила меня, но уже без халата, а в песочном свитере и рваных тёмных джинсах, и с какими-то индийскими атрибутами сидит и смотрит на меня, все так же улыбаясь, как при первой встрече. Я спросила ее, что она тут делает и где медбрат. Она рассмеялась в голос и сказала, что лежит с африканской лихорадкой, а точнее - уже выписывается на днях, и в туалет зашла тоже покурить, предварительно без спроса взяв погонять белый халат у персонала, дабы если произойдёт какая-то форс-мажорная ситуация, попытаться выкрутиться и сослаться на служебное положение. Тогда я переспросила, где она взяла удостоверение эксперта, которое предъявила этому дауну, на что она ответила, что это была обычная социальная карта в багровой обложке, по виду очень похожая на ксиву, что это отвлекающий маневр для тех, кто даже не удосуживается вглядеться в документ, потом она нахмурила брови и спросила, чем мне, собственно, не понравилась её импровизация, откуда столько вопросов и подозрительности, ведь она всего лишь хотела спасти мой зад. Я тут уже рассмеялась, поняв, как всё было на самом деле, и, наконец, поблагодарила её. Просмеявшись, мы начали знакомиться.

Девушку звали Алиса, она предпочитала краткое Элис. Как я узнала из биографии, она несколько лет назад приехала из саванны в Лос-Анджелес учиться на психолога, в престижный колледж; отучившись несколько лет, бросила это дело и поехала путешествовать по миру, изучая религию, легенды, мифологию, историю древних цивилизаций и параллельно - языки. Алиса была ярой буддисткой, поэтому посещала все фесты и религиозные праздники во всех уголках земного шара, часто срывалась с места, а когда всё же обитала в Лос-Анджелесе, то давала лекции в негосударственных институтах, писала за деньги курсовые работы по психологии и делала переводы на китайский и французский языки. Ещё, как оказалось позже, как и многие в то переломное, безбашенное время она баловалась травкой, и даже сама занималась продажей и транспортировкой, знала многих людей в этой области и имела весомое право голоса среди них. Что касается внешности - она тоже была незаурядной: худенькая, как тростинка, гораздо выше меня, с глазами цвета сиамских котов, с несвойственными русым волосам угольно чёрными ресницами и бровями, тонкими губами и пигментными пятнами - от загара - на персиковой коже. Элис лечилась в соседней палате, но мы часто стали заходить к друг другу в гости и говорить о литературе, теории сотворения мира, Вселенной, дискутировать по поводу верной религии, политики и войны - это оказались и её излюбленные темы.

Прошло несколько дней и приехал Мишель, привез мне нектарины, Сникерсы и Спрайт, я от переполняющих меня эмоций начала рассказывать о новой знакомой, и тут вошла сама Алиса. Мишель подошёл и пожал ей руку, а она, в свою очередь, стала спрашивать, как поживают некоторые из общих знакомых. Как же всё-таки тесен мир! О, да, они оказались знакомы – не тесно, но всё же их обоих связывали их незаконные делишки. Мы выпили по фрешу в буфете, обсудили новости, потом я пошла провожать друга до машины, а заодно подышать свежим воздухом в саду, окружавшем больницу, а Элис вернулась в палату и ждала меня. Перед выпиской мы обменялись номерами и уже скоро я поехала к ней в гости, на вечеринку.

Оставалась неделя домоей поездки в родные места, прошло два месяца и я невероятно соскучилась погороду и по людям, мне хотелось быстрее очутиться там, но а пока - я ходила научёбу и сдавала долги, и в этом всём мне, конечно же, помогал Алекс.