Глава 11 «Портрет в стиле ню»
Я считала дни до поездки в Ванкувер и будни были такими же серыми, как асфальт. Но тут вдруг позвонила Алиса и попросила об одолжении; как оказалось, ей следовало уехать в очередную экспедицию, но её брат был в творческом кризисе и вовсе не мог справиться с бытом, и она просила меня присмотреть за ним, наведываться хотя бы пару раз в неделю и привозить горячие беляши и кофе, чтобы парень с голоду не протянул ноги.
Дверь в их квартиру всегда была открыта и я вошла, не стучась. Кук лежал на кровати, закинув ноги к верху и обмотав шею пледом, а рядом стоял ещё не успевший дотлеть кальян. Казалось, его совершенно не волнует, что кто-то пришёл и сидит рядом, он витал где-то по ту сторону реальности. Но я тоже не торопилась и твёрдо решила прочитать лекцию по поводу осознанного существования и способности обслужить себя самостоятельно.
Пока я ждала, увидела на столе распечатанный с фотографиями конверт, не обуздав любопытство, стала проглядывать фотографии, они были сделаны на Полароид и под каждой была запись. На них была Алиса, в возрасте примерно семнадцати лет, рядом с девушкой, очень похожей на меня и, судя по всему, их связывало нечто большее, чем дружба. Тут вдруг Кук, который, казалось бы, не замечает меня, произнес: «Ты действительно похожа на нее, даже очень, для Алисы ты - как возможность исправить ошибки прошлого». Потом он добавил, что девушка эта погибла в авиакатастрофе и теперь уже нет ничего, кроме пустых надежд о том, как всё могло быть по-другому, счастливо и безмятежно. Он угостил меня чаем, и мы вместе сидели и курили кальян.
Я приходила снова и снова, а новый знакомый теперь уже радовался моим визитам. Кук был талантливым художником и скоро у него состоялась выставка, на которую я была приглашена.
Мне было приятно в богемном обществе, все здесь были такие необычные, разные, кто-то носил дреды, кто-то вовсе был лысым, кто-то пришёл в пижаме, а кто-то в вычурном смокинге с бабочкой, всех хотелось изучить и иметь опыт общения с такими индивидами, ведь я сама была недалека от искусства, а в чём оно проявлялось - совсем не имеет значения.
В толпе я разглядела неописуемого красавчика - высокий, широкоплечий блондин с зелёными глазами, словно списанный с моего идеала. Как оказалось, и он заметил меня и подошёл познакомиться поближе, мы перекинулись буквально парой слов и он, не ходя вокруг да около, предложил позировать для его картины. Это тешило моё тщеславие, да и не могла я отказать такому красивому мужчине. Мы ушли в соседнюю комнату и там он познакомил меня с ещё одной незаурядной персоной – девушкой с четко подведенными стрелками на карих глазах и пучком синих волос с огненно-рыжими прядями. Художники работали в тандеме и писали в стиле ню. Новость нисколечко не оттолкнула, а наоборот - прибавила азарту, я знала, что скоро уеду из эпицентра событий и буду вести примерную жизнь, насколько это возможно, рядом с Бетти, и сейчас мне нужно впитать в себя всю прелесть здешней жизни, чтобы было что вспомнить на старости лет.
Оба творца заметили мой личный энтузиазм и предложили проехать в другое место для более плодотворной работы, где никто не сможет нас потревожить. И тогда, скрывшись ото всех и вызвав такси, мы втроём уехали туда, где и проводил основную часть времени блондин со своей подружкой.
И что же было в квартире без стен и перегородок, куда меня привезли? А в студии была большая кровать, спинка которой выкована причудливым способом, по ощущениям, лежать на ней тоже, что и лежать просто на дощатом полу, даже толстый слой перины не сглаживает эффекта, но сразу видно - предмет антикварный, стиля Барокко, изготовленный примерно в девятнадцатом веке, для знатных вельмож из дворцов Венеции или Каталонии.
В той позе, которую мне велели принять творцы, я лежу нагая, но частично прикрытая белыми вуалями, и стараюсь не двигаться, фон создаёт пиала с фруктами, которая так переполняется созревшими персиками и гроздями чёрного винограда, что кажется - они вот-вот выкатятся из неё и отправятся бороздить просторы. В комнате никого нет, только мы трое: я и двое натуралистов - девушка с вызывающей прической и блондин. Кажется, он забыл про то, что было ещё час назад, и полностью отдался работе, оценивая меня исключительно как объект искусства, а вот девушка – наоборот рассматривает моё тело, возбуждаясь и не стараясь скрыть этого, давая мне всячески понять сиё подмигиванием или периодическим потиранием набухших сосков, просвечивающихся из-под сорочки.
Я хочу его, она хочет меня, и все вместе мы пребываем в томительном состоянии экстаза.
Ещё три часа - и работа готова. За это время у меня не получалось думать вообще, я могла в исступлении ожидать только кульминации.
Не дожидаясь, пока я встану, чтобы посмотреть рисунок, парень подошёл ко мне и дал волю своим порывам; его пенис, подобный морскому коньку, был взбудоражен и готов к ласкам, но он внезапно впился губами в мою вагину так, что я истошно запищала, наконец, дождавшись удовлетворения и подсознательно поставив галочку, что не за зря я как истукан полночи позволяла себя писать, вот оно - моё вознаграждение. Он долго не останавливался, потом постепенно вошёл в меня, но я даже не поняла этого, пока он не стал покачивать меня, словно на волнах. Удовлетворение пришло гораздо раньше, и теперь я просто позволила себе отдыхать и наслаждаться.
Весь акт за нами наблюдала синеволосая и, постанывая, водила себе между ног. Звучит отвратно для нормального человека, но меня это нисколько не смущало, а подогревало и заводило. Потом она моментально приблизилась к нам и прилегла рядом, с краешку, продолжая делать то, чем занималась.
Когда блондин вышел из меня, он словно по инерции перекатился на другой бок и также легко вошёл в неё; не знаю, сколько это длилось, но теперь я наблюдала за ними, взмокая и сдерживая протяжные крики. Как и многое - это закончилось. Художник выдохся и мы все втроём уснули в белых вуалях.
Утро проходило как ему и полагается, меня угостили чаем с так и не съеденными вчера круассанами, презентовали картину и предложили, если будет возможность, заглядывать к ним почаще, а если ещё и желание, то повторить тоже самое, только сразу втроем, не оставляя каждого без внимания и без участия. Рассмеявшись и поблагодарив за подарок, я вызвала лифт.
Для себя я определилась, что точно эту сладкую парочку больше на навещу. Да, было здорово, но меня не привлекает идея группового секса, мне нравилось, что кто то наблюдает за слиянием наших с блондином тел, и мне нравилось смотреть на них, но ровно настолько же, насколько я люблю иногда посмотреть эротическое кино или, на крайний случай, порно, тем более что я не представляла себя ни с одной девушкой на земле - мне претила сама вероятность возможного, - кроме Бетти. Потому что любовь к ней началась с души. Я снова изменила, но на сей раз - во мне не было раскаяния, и я даже обрадовалась, что не успела покаяться за последний день, проведенный с Полем. Почему? Такая у меня натура. Даже если сердце приковано к единственному человеку цепями с замком, ключ от которого в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, сундук зарыт на Лукоморье под дубом древним, то блядская плоть требует мужских рук, восторженных взглядов, каждый раз новых ощущений. Я не способна отказаться от этого, хотя к ногам любимой Бетти я пока не знаю как, но, клянусь - положу весь мир.
Дальше я выработала такую позицию: «Всё то, что измена телесная - не в счёт, недопустима была бы измена моральная – более ужасная и невыносимая. Предательство – это когда ты говоришь всем о любви и даёшь пустые обещания, будучи неспособной подкрепить их поступками». Я же никому из тех, с кем спала, не говорила ни единого ласкового слова и никогда почти не давала надежду на вторую встречу. Никому не посвящала стихов, не отказывалась от целей и привычек, меняя место жительства и принципы, не целовала кончики пальцев и не разрешала слушать биение сердца, да оно и не билось для них - всё это было только для неё.
Она всегда говорила, что простит мне даже измену, просто потому, что не сможет существовать без меня, потому что не может быть конца этой повести чувств. Но боль, которую она испытает, будет страшнее, чем та, которую испытала Русалочка, поменяв хвост на ноги, причём я знала, что как и героиня сказки Андерсена - она стерпит всё молча, не проронив ни слова, оберегая меня. Я не могла допустить пролиться слезинке на её пухлых, ванильных, самых вкусных щеках, и поэтому скрывать свои маленькие слабости - стало моим выбором. Другой выбор - быть верной или попытаться быть честной - я была не в силах принять.