Арина Прусская ''Бесконечные сонеты Вавилона''

Прошло сорок дней и я, оставив всё имущество и бизнес, теперь принадлежавшие мне, на попечение управленцев, которые работали с покойным, уехала в Лос-Анджелес, к семье. Я повидалась с мамой, кузиной и Тони; убедившись, что они в полном здравии и их жизни не угрожает видимая опасность, я захотела съездить в Ванкувер и в свой родной город, чтобы навестить младшую сестрёнку и своих «стариков», тем более подходил срок родов у Стейси и я чувствовала, что должна быть рядом в этот торжественный и важный момент.

Что касается Брента, свидание с ним я отложила на потом, по приезде обратно в мегалополис; Орегон находился в пяти-восьми часах езды от Лос-Анджелеса и, собравшись с мыслями, написав ему краткое письмо о приезде на лесничую станцию, с просьбой встретить меня, я отослала его, подрассчитав, что каждые три недели он ездит на почту и надеясь, что весть будет в срок доставлена до адресата и он успеет подготовиться к моему визиту, а значит, не будет эффекта неожиданности и я смогу увидеть в нём своего прежнего мальчика, своего Брента, а не того, кем сделали его время, обстоятельства и разочарования.

Подъехав к монастырю, я попросила позвать матушку. Для Стейси мой визит был сюрпризом, она провела меня в их маленький домик, где потчевала чаем с мелиссой и пасхальными куличами. От прежней жизни в ней не осталось ничего, она как-то заметно уменьшилась, сжалась, груз ответственности и фантомной вины, которую она несправедливо поселила в своём разуме и сердце, давил её и как бы высушивал изнутри; на минуту я посмотрела на нас со стороны, за год мы невероятно изменились, теперь я видела двух женщин: смиренную рабу божью в чёрном одеянии и хромающую вдову с тростью в руках и в традиционной английской шляпе. От былого веселья и блеска не осталось, казалось бы, ничего, как будто ещё чуть больше года назад не мы были теми озорными девчонками, умело заводящими публику и устремляющими на себя взгляды всех проходящих мимо мужчин.

Тем временем, обстановка в стране накалялась, как и сулила вся Европа, А в частности – Англия; афроамериканцы захотели больше прав, больше мест в аппарате управления и стали открыто разжигать национальные конфликты. Этим воспользовались националисты, в число которых входили коренные богатые семьи Америки, и, профинансировав мятежи и митинги, развязали негласную гражданскую войну.

Буквально за неделю произошло несколько терактов в Ванкувере, теракт в Нью-Йорке и в Аризоне; стало страшно выходить на улицы. СМИ и правительство пытались скрыть число пострадавших и жертв этого кошмара, но смертников среди ниггеров становилось всё больше, и всё чаще они входили в метро и общественный транспорт. Началась паника.

В один из таких дней я и Стейси решили проигнорировать опасения и, как обычно, прогулять в парке недалеко от церкви, мы выпили по морковному фрешу и уже собирались расходиться; я, разумеется, настояла на том, чтобы проводить её до обители, ведь она была на последнем месяце беременности; вдруг по дороге, на последнем повороте, на нас ринулась толпа озлобленных «чёрных». Обычно, если не в целях наживы или теракта, они не нападали на среднестатистических граждан, но их привлекла Стейси - к служителям церкви они относились также паршиво и агрессивно, как к политическим деятелям и людям в форме: военным, полицейским, спасателям. Окружив нас со всех сторон, ребята начали отпускать скверные шутки в наш адрес, а женщины пытались плюнуть в нас, но, не решаясь подойти ближе, не доставали и втаптывали плевки в землю босыми ногами. Но тут лидер их группировки, оборзев, в итоге подошел к Стейси с намерением сорвать крест с шеи и надругаться над ним; я, в свою очередь, не теряясь и окончательно взбесившись, негодуя от ситуации, резко подкинула в воздух трость и, схватив её за обратный конец, тем самым подведя лакированную ручку в форме шара к его челюсти, ударила по ней; был слышен звук крошившихся зубов и они вместе с кровью посыпались из открытого и исказившегося от недоумения рта; схватив здоровенного мужика ха холку и подтянув к себе ближе, я шепнула, чтобы он и его псы убирались с нашего пути, иначе я достану из кармана револьвер и буду беспощадно выпускать в них обойму за обоймой, пока последний не изойдётся желчью и не издохнет в мучительных схватках на пыльной дороге этой улицы. Он жестом приказал всем оставаться на местах и не пытаться схватить нас, чтобы истерзать; я вызвала такси и так и простояла, держа его за волосы и готовясь, если что – отпустить, для того, чтобы вынуть пистолет и ринуться в атаку, пока не подъехала машина и я волевым голосом не поторопила Стейси сесть в нее, тем самым выводя из шока, в котором она пребывала; потом, толкнув ниггера коленом в толпу, я сама запрыгнула в авто и мы быстро, газонув, скрылись из их поля зрения.

Стейси бросало то в жар, то в холод, я пыталась её приободрить, но ничего не выходило, водитель, оказавшийся свидетелем произошедшего, ещё нагнетал обстановку своими рассказами, собранными из событий последних дней со всех уголков города, и заткнуть его никак не получалось. Губы у Стейси посинели и она схватилась за живот. Мы изменили маршрут и, было дело, поехали в больницу, но она кричала, что умрёт, если сейчас же не увидит Рича и его не будет с ней в момент уже успевших начаться схваток. Это был сложный день, а за ним - сложная ночь, но тогда на свет - раньше срока,- появился мой крестник - семимесячный, но вполне здоровый и крикливый, наш Патрик. Такая радость затмила всю горечь от происходящего. Но как только провели обряд крещения, я улетела в Лос-Анджелес, по приказу судейской коллегии мне велено было прибыть в колледж не позже чем через неделю после того, как получу телеграмму. Раньше в практике не встречались такие требование к студентам от руководства, да причём - подкрепленные печатью органов государственной власти, и тогда я действительно поняла, что война не пройдёт мимо нас.

В Лос-Анджелесе, в кабинете верховного судьи состоялась конференция, на которой открыли глаза нам, молодым и начинающим юристам на то, как действительно обстоят дела.

Война уже началась в Нью-Йорке, в Сан-Франциско и Сан-Диего, было безусловно понятно, что скоро она охватит все Штаты, что едкий, отравляющий туман пропаганды и взаимного уничтожения уже начал заполнять собой все города и с неимоверной скоростью уносить жизни людей, с каждым днём числа только росли. Нам пояснили, что как только военные действия с применением артиллерии и местного флота развернутся ещё в одном штате, президент официально объявит войну и призовёт каждого дееспособного гражданина к оружию, на фронт. А пока публичного заявления не состоялось, им не хватало людей в «горячие точки», и в три штата отправляли всех ныне служащих офицеров, солдат, кадетов из военных училищ, полицейских, тюремных жандармов как представителей исполнительной власти, врачей, медсёстер, прошедших курсы, и нас, а точнее, в основном, наш высший состав: судей, прокуроров, адвокатов, присяжных как представителей, в свою очередь, судебной власти; отправляли всех студентов, у которых был высокий рейтинг, достаточная компетентность. Возможности отказаться не было ни у кого из вышеперечисленных, да никто даже не допускал такой мысли, ведь все мы приняли присягу и дали клятву верности; кто, как не мы, должен был положить свои жизни на пути к миру и балансу, кто, как не мы, должен был повести за собой народ?

Десятки моих сокурсников, приятелей изъявили желание доблестно служить в морской пехоте, в ракетных войсках, быть связистами, саперами или даже вступить в партизанские, разведывательные отряды. Администрация вуза и правительство США были неимоверно рады такому раскладу, ведь в этих войсках было гораздо опаснее и условия службы хуже, чем в военном трибунале или прокуратуре, туда требовалось больше добровольцев и они ужасно ликовали, зная, что даже те области военного ремесла будут предоставлены в руки компетентных людей, а не просто героического сброда с улиц, что ради поддержания их власти, лучшие из лучших готовы выполнять тяжкую работу, сняв свои белые воротнички и перчатки, и готовы идти на смерть.

Я, как и некоторые мои соратники, отчаянно рвалась в морфлот - помощником штурмана, опыт документоведения и логика присутствовали во мне, но корабли часто взрывали в Сан-Франциско, а теперь ещё противник стал палить из пушек, и поэтому моя семья, узнав об этом, сделала все, чтобы мне отказали в принятие в эти войска. Я продолжала добиваться своего, нещадно отсылая заявление, с готовностью добровольно вступить в ряды матросов, принимая на себя всю ответственность; но мама, как я уже заметила, подсуетилась, и каждый раз официально мне отказывали из-за травмы ноги. В конечном итоге - пришел приказ отправиться в Сан-Диего в качестве помощника судьи, конкретно на наших заседаниях рассматривались дела дезертиров, которые поступали со всех штатов; а война всё набирала обороты, почти не осталось тех, из чьих семей на фронт не ушел хотя бы один человек. Но до исполнения приказа оставалась ещё не полных десять дней и я, конечно же, решила потратить это время для того, чтобы съездить к Бренту, мне хотелось увидеть его, обнять и поговорить с глазу на глаз, открыв все, что происходило за это время у меня на душе и спросить, как он, городской житель и вообще, по сути своей - человек безынициативный, терпеливый, полный надежд не нашел ничего лучше, чем заглушить свою боль с помощью уединения в лесу и затворничества.

Друг, как мне показалось, стал ещё смуглее, а его нежные когда-то руки стали жесткими и почти на каждом пальце можно было заметить рану, ушиб или мозоль; вместо гладко выбритого лица я увидела усы и бороду, и сразу же рассмеялась; да, внешне он стал грубее и мужественнее, но по глазам и ямочкам на щеках, по манере речи я убедилась, что это все тот же славный, добрый, отзывчивый парень, который старается измениться и стать жестче изо всех сил, но не таков он по натуре, и было заметно, как вся его сущность активно сопротивляется переменам.

На повестке наших вечеров стояло много вопросов и мы много говорили, как некогда прежде. Мы говорили о том, что творится в стране, Бренту было безразлично наше светское государство с его устоями и традициями, он теперь жил в ином мире, у него была своя вера, он поклонялся деревьям и лесным духам, приносил в жертвы животных и бурчал что-то типа молитвы перед закатом солнца, носил обереги из кошачьего глаза и мастерил браслеты, покрывая их змеиной кожей; я болела за Родину, преисполненная героизмом и романтизмом, я рвалась к победе, к восстановлению справедливости, уже сейчас предопределяя своё место в новом мире. Также мы говорили и о Бетти и о Стейси, каждый из нас тосковал по любимой и кое-как удерживал сердце, готовое вырваться из груди; для Брента, казалось, все потеряно после рождения Патрика, о котором он узнал, кстати, не от меня первой, а для меня... а во мне тлела надежда на воссоединение, на переплетение судеб с моей Бетти, как то, по обычному уже моему уверованию, казалось предписанным нам судьбой. Но сначала нужно было пережить войну.

Брент не пытался убедить меня остаться на гражданке, потому что знал, что это душевный порыв, что я не могу поступить иначе и сидеть на месте пить тёплый чай с мятой и клюквенными пряниками, пока мой народ захлебывается пылью, потом и кровью, что это мой внутренний долг. Он умный мальчик и понимает меня, он единственный понимает, что это не желание выслужится и не просто следование приказу и присяге для достижения должностей и одобрительных кивков свыше, а мой путь, по которому я буду следовать до последнего вздоха; мой путь-путь моего народа, слава народа - моя слава, его поражения - мои поражения; ведь просто для должностей и званий мне достаточно было связей мамы, огромного наследства, которое осталось мне после смерти Колла, и моей природной смекалки.

Мы катались на качелях, сплетенных из ветвей диких растений, кушали шашлык из оленины и форель, пили ром, читали вслух роман Гюго – книгу, привезенную мной из столицы, - «Человек, который смеётся», прыгали - как дети, - на надувном матрасе, и уже тогда мечтали и представляли, какой будет наша следующая встреча. Пришло время прощаться и Брента захлестнули эмоции, он не хотел отпускать меня, крепко сжимал в объятиях и плакал. Но всё же, я села в кузов пикапа и направилась в ближайший населённый пункт.

Стемнело, пока мы добрались до города. Всю дорогу я думала о том, как все же заблуждается Брент: он верил, что если он будет жить там, где точно не стала бы жить Стейси, верить в тех богов, которые ей чужды, и быть тем, кого она бы точно презирала, то они станут настолько разными, что Купидон вынет стрелу, успевшую поразить все его органы, включая мозг, и ему встретится та, другая, похожая на него теперешнего, и в которой нет ничего, что могло бы напомнить о Стейси или сравнить ту, другую, с ней.

Вернувшись в Лос-Анджелес и попрощавшись с мамой, бабушкой и дедушкой, переехавшим поближе к детям, на основе происходящих событий, со старшей сестрой, я, собрав по минимум вещей, отправилась на военном корабле через сеть портов, находящихся на нашем пути, в Сан-Диего.

К моему раздражению, на корабле почти все были мужчинами, и за спиной я слышала разговоры о том, что женщине не подобает служить в армии, а тем более - на высоких постах, требующих компетентности, умения принимать вероломные стальные решения; в основном, все девушки, которые уже ушли на фронт - за исключением пары сотен человек, которые получили действительно стратегически ответственные посты, доверенные им вследствие отличных показателей в области судопроизводства, в органах законодательной и исполнительной власти, - высший состав курсантских училищ и старшие курсы тех самых училищ в довоенное время, были медсестрами, младшими связистами, радистами или поварами на полевой кухне. Во время вступления на корабль я пребывала в звании лейтенанта, так как изначально все, кто обучался в моем юридическом колледже, прикрепленном к третейскому суду, имели звание младших лейтенантов запаса, а старосты курсов - коей являлась я, - в первом семестре до академического отпуска - просто лейтенантами; теперь, во время боевых действий это было не фактическим статусом, а применительным к практической деятельности, со всеми вытекающими отсюда особенностями.

Итак, когда мне окончательно надоело неуважение ко мне и моему званию (а на корабле все матросы были рядовыми, что говорило о том, что они должны отдавать мне честь и выполнять ряд моих приказов безоговорочно, за исключением лишь тех случаев, если мой приказ противоречит приказу их непосредственного командира, капитана или боцмана), я отправилась в главную каюту-каюту капитана. И тут меня ожидал приятный сюрприз, как только двое матросов отворили дверь и по приглашению, выраженному жестом руки, я вошла в каюту, где маленькое окошко было закрыто картоном и пахло сандаловым маслом и какао-бобами, я увидела знакомое лицо - передо мной сидела Джессика! Да-да, та самая Джессика, с которой мы подружились на последнем году обучения в школе, которая была белой вороной среди моих бывших одноклассников, которая имела нереальный уровень интеллекта и с которой мы часто играли в шахматы, сидя в позе лотоса на софе, в моей комнате. Она улыбнулась, и мы растворились в жарких объятиях.

Кого-кого, а её я не ожидала увидеть тогда, ведь я была уверена, что Джес сейчас наверняка заканчивает экстерном какой-нибудь медицинско-химический колледж, на пороге поступления и досрочного зачисления в магистратуру и, возможно, даже открытия новых элементов в таблице Менделеева. Мы потеряли с ней контакты после того, как я уехала в Лондон, так как ещё до свадьбы с Коллом, но когда у нас уже имелись серьезные намерения, в меня влюбился её молодой человек и ей показалось, что я флиртую с ним и даю шанс просто для того, чтобы потешить своё самолюбие; я отвечала, что это не так, но её сомнения не рассеивались, я же редко кому-то в жизни доказывала свою невиновность и правоту, и тогда не стала, просто вышла замуж и уехала. Но теперь о прежнем не было и речи, мы обе были безумно рады встрече и с упоением вспоминали счастливые моменты, непоколебимо связанные со школьными годами и нашим маленьким провинциальным городом, неподалеку от Ванкувера.

Оказывается, Джес находилась на корабле уже пару месяцев; она, когда услышала о первых революционных стычках, организованных черными, сразу же захотела быть рядом с дядей - капитаном судна, на котором мы плыли, человеком, воспитывавшем ее, пока родители были в частых разъездах по странам Востока в связи с обязанностями послов нашего государства; она чувствовала, что ему нужна её поддержка и вера, а верить в людей и поднимать настроение и дух Джес умела, как никто другой - это я знала по личному опыту. А когда официально началась гражданская война, то её - по просьбе дяди, - приписали его помощником, дав звание лейтенанта морфлота, и начав отсчет выслуги лет. Теперь же, уже около двух недель, дядя лежал в кровати, обездвиженный, врачи поначалу подозревали подагру, но чем дальше прогрессировала болезнь, тем больше было подозрений на корь. Медицинский персонал делал все возможное, а из штаба пришло распоряжение взять лейтенанту, то есть - Джес командование в свои руки, а капитана изолировать от остального экипажа в лазарете. Матросы бунтовали, но были и те, кто остался верен её дяде и, соответственно, стал верно служить ей - они осадили восставших и помогли сохранить баланс и субординацию.

Я смотрела и восторгалась, как лихо эта некогда застенчивая и неуверенная в себе девочка управляет взрослыми мужчинами, которые прошли и огонь, и воду, и медные трубы. До конца поездки Джес разместила меня в своей каюте, поэтому, спустя три дня, я успешно добралась до генштаба и зафиксировала своё прибытие на рабочее место. Здесь мужчины встретили меня более доброжелательно, чем на корабле; парочка офицеров сразу же заинтересовалась мной - отнюдь не как бойцом и сослуживцем, - и взяла на попечительство.

Первое дело, на котором я имела честь выступать в роли помощника судьи, было, по сути, моим первым судейским опытом в целом, потому что ранее я не присутствовала ни на одном процессе. Все последующие дела были пресными. Люди дезертировали из-за наступившего на горло отчаяния и голода. Голод начал проявляться только в последний месяц, не то что солдатам, но даже нам, офицерам, судьям не выдавали больше масла, белого хлеба, молока и некоторых других продуктов, ставших дефицитными, зато я в полном объеме узнала, что такое сгущенка и тушенка.

В этот месяц и далее работать стало тяжелее, и не из-за того, что мы обессилили от недоедания, а из-за злости и разочарования. Молодые ребята, которые прибыли сюда примерно тогда, когда и я, в основном, были из хороших, богатых семей и поначалу то, что казалось им романтикой и чувством долга, стало казаться обузой; ребята звонили домой, жаловались и умоляли родителей вытащить их обратно на гражданку, позабыв напрочь о клятве, которую давали на присяге, при поступлении в юридические или военные колледжи - такие модные, престижные и высококлассные в прежнем, мирном времени. Их высокочинным родителям не давали исполнить желания отроков и прежде, чем они успевали что-то предпринять, молодых людей беспощадно расстреливали за дезертирство; как и остальных дезертиров, которых мы не знали ранее, не отдавая первым никаких дополнительных привилегий, не допуская шанса на раскаяние и месть, мы выносили бывшим товарищам смертный приговор. Врагов народа в Сан-Диего не терпели, и, наверное, так было на всех линиях фронта.

Наступила зима и с ней пришли небывалые холода, точнее, температура была вполне приемлемая, но для граждан нашей страны абсолютно непривычная. Тогда я уже была судьей и у меня тоже был свой помощник, но я и мои коллеги, пренебрегая судейским этикетом, сменили черные мантии с белым воротничком на кожаные плащи с меховой подкладкой, а вместо туфель надели самые настоящие угги, которые грели и были удобными и практичными - надели все, без разбора. Так мы проходили до первой купели. Суровые, одинаковые - в нас вообще стало тяжело различать отдельные личности со своими принципами и предпочтениями, мы стали людьми, путеводной звездой которых был долг и желание во чтобы ты ни стало не посрамить родину и одержать победу, остальное все отошло на второй план, стало не так актуально. Судей за спиной называли « Коршуны третьего рейха». Так называли нас черные, их соратники, семьи казнённых дезертиров и псевдолибералы запада.

Что касается друзей, мы изредка переписывались, так как связи и интернет теперь работали как в новогоднюю ночь, письма было отправлять куда надежней и эффективней. Мы старались рассказать не только о себе, но и о тех общих товарищах, чья судьба нам известна. Так, из писем к Тони я узнала, что Брент не смог оставаться в стороне на этой войне и теперь он проводник по тем местностям, которые успел изучить за год проживания в Орегоне; теперь он вместе с партизанами блуждает по ним и вылавливает враждебно настроенные группы, которые пытаются отсидеться в чащобах и набраться сил для разгрома мирных граждан и расположенных на пути военных поселений. Джон, мой бывший одноклассник, назначен шерифом и оберегает город от участившихся случаев воровства, особенно продовольственного, и, конечно же, предотвращает участившиеся теракты.

В одном из писем от Алисы я узнала, что Мишель сейчас находится под следствием в штате Мичиган, куда его сослали из Вашингтона за нарушение клятвы Гиппократа; по одной из официальных версий, Мишель как истинный бизнесмен стал использовать крушение цивилизаций и увеличившуюся долю смертей себе на руку и продавать тела врагов оптом по низким ценам во все части света, для вырезки органов, и за месяцы войны успел накопить солидное состояние, на которое претендовали многие государственные деятели, за что и пытали его в камерах Мичигана.

По воле случая выяснилось - из писем, пришедших от моих лицейских приятелей, - что в Мичигане, за подозрения в изготовление самодельных водородных бомб и их продажу сидит Алекс; тот самый Алекс, который когда-то после комы на руках выносил меня из здания больницы, в те сложные времена, когда мне казалось, что земля под ногами горит, тот Алекс, который помогал мне даже в банальной учебе и был, в целом, для меня опорой.

Я почувствовала, что больше не могу сидеть на месте, оба этих мужчины любили меня многие годы, даже после замужества, любили самозабвенно и бескорыстно, и я многим им обязана в жизни, их былые заслуги не сосчитать, и поэтому я ликовала - мне наконец представилась возможность отплатить им добром, а на войне любой поступок оценивается по иному, ведь он может стать последним. Отплатить добром возможно последний раз в жизни и я, не колеблясь, в течение грядущей недели написала рапорт о переводе в гражданский суд Мичигана. Военный суд был высшей инстанцией, и поэтому, хоть меня и переводили в том же статусе, считалось, что уровень становится ниже, по причине того, что я освободила козырное местечко и по собственному желанию попросилась в гущу событий, на место, пользующееся куда меньшим спросом, чем моё; мне внезапно присвоили внеочередное звание, но до отъезда лично следовало передать дела другому судье, который со дня на день должен был прибыть в Сан-Диего. Я с нетерпением ждала.

Будущего судью звали Джордан - как и моего деда, - меня это удивило, потому что это достаточно несовременное имя, и чаще всего, если оно даже и встречается, то на севере, откуда родом мои предки. Какового же было моё изумление, когда он официально представился и оказалось, что мы носим одну фамилию. Джордан рассмеялся и обнял меня; как он выразился: «Блеск твоих синих глаз с момента нашей встречи, когда ты была ещё маленькой девочкой, навсегда остался в моей памяти, сестра». И да, я вспомнила, как будучи ещё совсем несознательной, дедушка, поругавшись с бабушкой - что было единственным разом за все годы совместной жизни, - забрал меня и уехал на север, на юбилей к своему отцу, называемому «хранителем севера». Раньше он был графом, но после революции и освобождения Америки от рабства, за ним остались, по сути, те же привилегии, права и обязанности, но по факту - он стал называться сенатором. Пробыли мы на родине дедушки недолго, так как празднества закончились, а бабушка Верба сумела остудить его пыл и снова вернуть домой. После этого все вошло в свою колею: дед во всём поддерживал Вербу, в том числе и в стремлении оградить его от прежней семьи, которую она не понимала и ненавидела, и мы больше не ездили к родственникам, только иногда созванивались - не чаще раза в год; поэтому их имена, лица и вообще, те события постепенно, к двадцати годам стерлись из моей памяти. Но я была счастлива, что он помнит меня, была счастлива познакомиться с тем, в чьих жилах течёт та же священная кровь, что и во мне. Мне хотелось узнать Джордана ближе, и я не разочаровалась в нём.

Говоря о нем, хотелось бы отменить, что он хорош собой: высокий, белокожий, с кудрявыми волосами цвета пшеницы и с такими же глубокими, синими, как море, глазами, характерными для всех представителей нашего клана. Умный и смелый, в мирное время он был летчиком, но сейчас, из-за незначительных проблем со зрением, временно переквалифицирован в судьи. Джордан как и я был одержим идеей получить семейные реликвии, считая себя самым достойным из ныне живущих молодых претендентов, только заполучить он хотел не кольцо, передававшееся исключительно по женской линии, а клинок, легенду о котором я слышала от старца-мудреца, будучи ещё в Шотландии с Коллом. Его отец, мой дядя, будучи ещё жив, упоминал о том, что когда был мальчиком, видел, как наш прадед во времена революции прятал и старался уничтожить артефакт - дабы в случае краха семьи он не был обнаружен чужаками и не принёс много новых бед, - а когда всё закончилось, не смог найти его, хотя до этого реликвия всегда возвращалась к законным хозяевам; но судьба и Боги распорядились иначе, посчитав, что вновь обретёт его только тот, кто сумеет по-настоящему оценить всю мощь и драгоценность такого дара.

Джордан, по его словам, тратил огромные средства на сведения о местоположении клинка и экспедиции, но так и не успел закончить начатое, а теперь – война и совсем другие приоритеты. Да и в прошлом на его пути часто вставал старший брат, тем самым усложняя задачу и чиня препятствия. Ещё один смельчак и гордец, старший отрок семейства, которого поддерживали в его поисках все люди нашей крови, так как он был старшим, а следовательно - главным наследником.

Станиса я помнила также расплывчато, но вопиющая несправедливость затронула моё сердце, ведь у нас с Жанной была такая же ситуация, как у этих ребят: по числу лет определялось право на наследство, а не по заслугам и достоинствам каждого из нас; и я решила с этого момента и впредь помогать и во всём поддерживать младшего брата, он заметил это и дал понять, что ответит взаимностью. Нас было четверо, и мы все были пока последнее поколение, подающее надежды и способное возродить былую силу и славу нашей семьи и всего нашего народа, какие были присущи нам сотни лет до этого.

Я уезжала и, прощаясь, мы с Джорданом условились больше не терять друг друга из виду.

По счастливому, как с первого взгляда мне показалось, случаю, я отправилась на корабле, на котором теперь всем заправляла Джес. Меня радушно встретили, угостили ромом из винных погребов, который, как ни странно, ещё сохранился, и снова поселили в капитанской каюте. После парной мы в белых простынях сидели и наслаждались прелестями жизни в виде массажа.

Атмосфера заметно изменилась с моего последнего пребывания здесь, Джес создала тут своё собственное морское царство, и все от восхищения заглядывали ей в рот и слушали её речи, не смея моргнуть глазом.

Когда мы оделись и пошли проверять личный состав в окружении приближенной свиты, корабль несся на всех парусах и слегка колебал пламя тусклых лампад. Я жалела, что у меня травма ноги и я не служу на флоте, здешняя романтика и байки о приключениях морских львов, мечты о том, чтобы тоже когда-то пережить это и написать в своих балладах, манили меня сюда. Тут, среди девушек связистов я увидела ещё одно знакомое лицо. Это была Полина, моя приятельница из родного города, с которой мы вместе играли в водное поло, и благодаря которой я когда-то познакомилась с Коллом. Нахлынули воспоминания и ностальгия. Я сразу же скомандовала ей отступить от обязанностей и провести эти дни со мной, в дружеской обстановке; Джессика поддержала меня и мы пошли к ужину, на стол подали омаров в красном вине и консервированные овощи. Я давно так не питалась, я уже и забыла вкус всяких деликатесов, и еда ассоциировалась только с привычными тушенкой и сгущенкой.

Утром, когда один из моряков полировал мои кожаные сапоги, а другой - трость, раздался сильный шум и в последствии – толчок. Проверив кобуру, я быстро побежала на палубу, догадываясь, что это могло быть, но не веря в это, приказав матросам оставаться на местах и выстроиться в ряд для дальнейших незамедлительных приказов и действий. Когда я оказалась на палубе, капитанша, штурман и Поли уже были там и судорожно хватались за голову. Мы попали в ловушку и нас обстреливали пушками, на военных курсах нам вкратце объясняли правила морского боя и я начала копаться в знаниях. Кроме штурмана все на корабле были компетентны и, по вероятности, нас ожидал плачевный конец.

В каюте Джессики собрался руководящий состав и мы начали делать то, что подсказывало нам сердце, и молиться Богу. Лично я занималась картами, изучала наше местоположение и куда нам лучше дать курс так, чтобы их судно не смогло проследовать за нами и мы потерпели малые потери, а потом могли выйти из тени и дать бой врагу. Сдаваться на милость никто и не думал. Все мы люди чести и предпочли остаться ими, даже будучи на волоске от смерти. Нам удалось, и в течение следующих шести часов мы нашли укрытие в канале, после чего стали вынашивать план нападения; времени оставалось катастрофически мало, а сведений о противнике ещё меньше, и мы решили спустить на воду шлюпку и отправить разведывательную группу, ведь впопыхах мы не смогли оценить, что это за корабль и каким арсеналом он обладает, а главное – кто руководит им.

В получасовом мозговом штурме было решено отправить штурмана и несколько курсантов на поиски информации, но я проголосовала против, так как он нужен был здесь, рядом с Джес, которой требовался его опыт. Пойти вызвалась я, у меня были навыки руководить людьми, я поклялась, что в случае чего сумею настроить их на победу, зажечь огонь в глазах. Меня упрашивали остаться, говорили, что это опасно, но я пошла на войну не для того, чтобы отсиживаться в стороне, а для того, чтобы быть примером храбрости, доблести и патриотизма; и, как у любого лидера, которому дали не только поблажки, но и поручили жизнь других людей, у меня не было сомнений: я должна выйти в открытое плавание.

Не было другой возможности спуститься в лодку, кроме как прыгнуть за борт, и уже оттуда влезть в бесшумно спущенную на тросах шлюпку. Я отказалась от помощи матросов, входящих в состав разведывательной кампании, и, забравшись, стала быстро переодеваться в сухую одежду.

Мы подплыли сбоку, и началась игра.

Нарочно привлекая внимание, мы стали разговаривать громче, чтобы враги, в свою очередь, наверняка донесли о нас до всех членов экипажа. Так и произошло. Нас задержали, а шлюпку выстрелом пустили ко дну. По нашим рассказам, мы были аргентинцами, потерпевшими крушение туристического лайнера неподалеку, в заливе, и приплыли, чтобы просить о спасении нашего утопающего судна. Мы знали, что они откажут мирным гражданам, во-первых, потому что ведут войну, а во-вторых, потому что элементарно их корабль не способен без тяжких усилий вписаться в устье залива. Мы врали так искусно, что нам верили, а благодаря знанию аргентинского языка одним из моих моряков - мы и вовсе сняли с нас подозрения; нас обогрели и объяснили, с кем и за что они сражаются. Аргентинцы любили афроамериканцев и их сторонников, как и те их, нам ничего не оставалось, кроме как восторженно восхищаться смелостью и решимостью этих ублюдков.

Прошла неделя, нас удобно расселили по каютам и обеспечили всем необходимым, речи не шло о том, чтобы отправить нас на сушу, ведь обстановка была неблагоприятная. Все, не покладая рук, включая капитана, инженеров, матросов и даже поваров, работали днями напролет, чтобы пробиться к заливу, где сейчас выжидал наш корабль во главе с Джес.

Я приглянулась капитану и начала часы напролёт проводить в его личных покоях. Так я постепенно выясняла, кто он и за какие идеалы сражается, где учился и что имеет за плечами. А также у меня появилась возможность просматривать походные карты и карты строения корабля со всеми, даже мелко обрисованными деталями.

Всё шло бы как по маслу, если бы не один вечер. Парень, активно болтающий на аргентинском, довольно сильно напился и стал упоминать о вещах, которые знать не мог, будь он тем, за кого себя выдает; итак, пока я находилась в каюте капитана, его начали пытать; «крепкий орешек» быстро раскололся и нас с другим товарищем тоже вскоре повязали. Пытки длились четыре дня, я поняла, что та физическая боль, которую я переживала, когда занималась боями без правил, просто ничтожна по сравнению с той, которую испытываю сейчас: нам напильником спиливали зубы, выдирали ногти, заливали луковый сок прямо в глазницу и поливали ступни серной кислотой.

Первым не выдержал этого матрос, который раскрыл нас; мы ещё держались, но я чувствовала, что скоро и мне наступит конец. Я молилась за близких, за родину и - что снова поразило меня, - на предполагаемом смертном одре в моей памяти все чаще и ярче всплывала Бетти, ее глаза, руки. Я слышала за время войны о ней только то, что она эмигрировала с отцом из страны и официально их, соответственно, объявили врагами нации. Я жалела, что именно человек, причинивший мне столько боли, сейчас в моих мыслях, что даже сейчас моё сердце не может выплюнуть её наружу, как скоро выплюнет море наши бездыханные тела на скалистый берег. Но снова судьба сделала неожиданный поворот и перевернула ход битвы в порту Сан-Диего.

Утром некоего дня - моё состояние не позволяло определить большое о нём, - я очнулась от боли в почках, по которым пускали ток, и не рассчитывала ни на что хорошее. Но основная часть команды, которая обычно наблюдала за потехами над нами, не пришла на шоу, а звуки доносились от второго отсека, где располагались нагревательные трубы. Как выяснилось через пару часов, что-то случилось, и теперь шипящий кипяток заполнял каюты с неимоверной скоростью. Прошла ещё пара часов, и часть экипажа покинула судно на моторках, во главе с капитаном, который бежал как крыса с тонущего корабля. Со мной в каюте остался один мальчик лет шестнадцати, смуглый и коренастый, который явно не знал, что ему делать. Наконец он решился размотать мне руки и ноги, подумав, что вреда это не принесет, ведь я была девушкой, маленькой, уставшей и истощенной голодом и пытками. Но как только он закончил моё освобождение из оков, я одним ударом руки сломала ему ключицу, а последующим - челюсть, и от неожиданности парень рухнул с ног. Схватив его за грудки, я окунала его с в бочку с ледяной водой, пока он не перестал заикаться и не начал говорить то, что мне было нужно. А нужно мне было узнать, как можно выбраться отсюда. Освободив товарища, мы побежали на палубу, на которой осталось с десяток человек, рандомно разбросанных по всей площади, и тут я увидела, что на ногах у меня почти нет кожи, это случилось после «ванночек с серной кислотой», но наверное тогда только шок от увиденного позволили мне бежать по кипятку, который начал заливать палубу, температура которого была не меньше восьмидесяти градусов, от которого в воздух поднимался пар. Молодой парнишка, обварив ноги, поймал столбняк, и его мы ждать не стали; пытаясь найти радиосвязь и блуждая по раскаленной воде, мы не заметили, как добрели в нежелательный отсек, трубы в котором уже начали взрываться, и это было сущее адово пекло. Один из таких взрывов застал и нас. Дальше - бессознательное состояние. Я очнулась на глубине не меньше двадцати метров и не чувствовала, как соленая вода щиплет глаза, давит на уши и пробивает нос, я словно дышала полной грудью, озираясь вокруг и начиная, по инерции, двигаться к свету, к солнечным лучам, пробивающимся сквозь холодные воды. Дальше - снова обморок, а потом больничный свет, белые халаты, запах спирта, капельницы и неделя состояния невесомости; я то приходила в себя, то снова пропадала. Всю эту неделю, когда я теряла связь с реальностью, мне чудилось, как я выплываю из морской бездны.

Когда я пошла на поправку, стала понимать происходящее и более того - сама разговаривать с врачами и посетителями, выяснилось, что вражеский корабль затонул, было много жертв и я – единственная, кого нашли на обломках судна. Когда Джес сообщили о крушении лайнера, она сразу же послала несколько бригад на поиски меня и наших матросов, и, к большой радости, моё тело обнаружили, пока не оказалось поздно, ведь я вся обгорела, как уголь, и меня опознали только благодаря одному из немногих сохранившихся участков кожи, на котором как раз была памятная татуировка.

За стойкость и мужество в обороне залива всем дали ордена, а меня отвезли в госпиталь, где сразу предупредили, что ожоги третей степени сами не затянутся, даже спустя годы, и тогда мама, прибывшая сразу на место катастрофы, договорилась, чтобы меня доставили в Швейцарию на военном самолете, оснащенном всем необходимым для перевозки, и там уже с помощью связей нашей семьи и наследства, которое оставил Колл, лечили в лучшей клинике. Когда я поведала о том, где я оказалась после взрыва, а именно - о глубине в двадцать метров, и о том, как старательно я пыталась выбраться оттуда, врачи объяснили, что это галлюцинации на фоне болевого шока и сильного удара о воду, но я была уверена, что со мной случилось чудо и меня спасла неведомая сила, заключающаяся, отчасти, во мне самой.

Над изуродованным лицом и телом работали лучшие пластические хирурги, но когда спустя четыре месяца с меня сняли повязки, от прежнего моего образа не осталось ничего, кроме синих глаз. А ещё через два месяца закончилась война, правительственные силы подавили бунтарей и террористов, еще слышались кое-где за спиной лозунги в защиту черных, но в целом, возобновилась мирная жизнь, заработали предприятия, и солдаты были демобилизованы, поэтому я не вернулась на службу, а ушла в отставку. Потери были велики, но бойцы с достоинством отстояли честь нации и Родину, теперь впереди нас ждало счастливое будущее. А мне следовало пораскинуть мозгами и решить, чем заниматься дальше.

Пока я восстанавливалась в больнице, ко мне прилетал мой дорогой Тони, он поддерживал меня и как всегда смешил. Волосы его и борода поседели, и сам он казался очень дерганным, постоянно прислушивался к звукам за дверью, словно кого-то ждал. Из его слов мне было понятно, что он во время войны работал на ведомственные структуры и качал информацию с сайтов боевиков, теперь хочет уйти, но система не выпускает тех, кто однажды оказался им полезен; Тони всегда был талантлив, во всём; я понимала, как он ценен в роли программиста для ФБР. С Вики у них были, как всегда, ссоры, недопонимание, расхождения в моральных принципах, он хотел закончить всё это, но не мог, потому что любил её столько, сколько себя помнил, и тем более у неё был сложный период: во время войны телепрограммы, в которых она звездила, прикрыли, и она ждала, пока все закончится, но теперь, когда все вернулось на круги своя, она все равно оказалась не удел и не могла найти своё призвание.

Что касается других моих товарищей, названных братьями, то я созванивалась с каждым и планировала навестить в скором времени их лично, особенно мне хотелось увидеть Стейси и своего крестника Патрика.