Арина Прусская ''Бесконечные сонеты Вавилона''

В Лос-Анджелесе я сменила гардероб и даже машину, теперь, будучи брюнеткой с длинными прямыми волосами, острыми скулами, греческим носом и чуть пухлыми губами, я чувствовала необходимость смены образа для полного, точного восприятия новой себя.

Вскоре меня навестил мой брат, Джордан, и прогостил целых две недели. Мы играли в пул, ходили в театр, выезжали на загородные пикники. Однажды я предложила слетать во Францию, к нашей сестре, Жанне, на уикенд и пригласить туда же Станиса, чтобы побыть всем вместе и после пережитых тяжелых событий почувствовать атмосферу семейности и единства. Жаннет радужно приняла нас и поселила в своей квартире при американском посольстве. Станис откликнулся, но прилетел на день позже, так как он управлял всем имуществом, в которое входили отели, таверны, торговые комплексы, развлекательные парки, унаследованные им на севере от нашего прадеда. Нам было интересно дискутировать, каждый из нас был образован и имел существенный жизненный опыт за спиной, мы посещали выставки импрессионистов, дегустировали хорошие вина, одним словом - качественно и с пользой проводили время, улыбаясь друг другу, но чувствовалась отчужденность, не было того родственного тепла, ради которого я собрала всех. Поначалу мне хотелось верить, что всё так выходит из-за сложных соревновательных отношений Джордана и Станиса, но в конце четвертого, финального дня, перед отъездом мне пришлось признать, что чем больше времени разделяет нас с сестрой, тем равнодушней мы становимся друг к другу, и тем приоритетней становится оказаться достойной семейной реликвии, нежели сохранить добрые отношения. В нашей семье эти талисманы являлись символами успеха и процветания, а каждого из нас поработила жажда власти. Мне было тоскливо, но так распорядилась судьба. Поцеловав сестру, я с Джорданом отбыла восвояси, а Станис - в Лондон, на переговоры.

Решив осуществить свою давнюю мечту, я начала собирать вокруг себя образованных, целеустремленных, креативных людей для создания молодой но перспективной оппозиционной мирной партии, от которой я планировала, заработав авторитет и уважение среди прочих объединений и в народе, выдвинутся сенатором в свой родной город. Средства у меня были, а постепенно стали появляться и выгодные союзники. Так, спустя ещё два месяца, я уже стояла в роли спикера за трибуной государственной думы.

Когда я приехала в Ванкувер, мне резко поплохело, каждая улица, каждый камень ассоциировался с Бетти; несмотря на то, сколько было пройдено, моя любовь и боль не ушли, а только слегка притупились. Ни время, ни замужество, ни война не смогли помочь вычеркнуть её из моих грёз и желаний, она осталась тем прежним и единственным, что так хотелось, но не удавалось вернуть.

От задушевных бесед со Стейси и от исповеди и молитвы мне полегчало, все это отгоняло тоску, словно изгоняло демона изнутри. Но Всевышний решил ниспослать тяжкое испытание и снова проверить силу моего духа и веры.

Первый день рождения Патрика, как того и требовали церковные каноны, должен был состояться в кругу самых близких, после службы, за которой следовали песнопения и раздача милостыни нуждающимся. За рождение крестника я пожертвовала большие средства храму и в фонд помощи на строительство, я сделала бы это и так, но сейчас как раз представился повод, и подруга не стала бы чувствовать себя обязанной, как и все те другие прекрасные люди, находившиеся здесь, чье самоуважение и гордость я никак не хотела задеть. Настроение было приподнятое, все утро я готовилась к торжественному событию; по специальному заказу портные сшили белое льняное платье, длиной по колено, с рукавами в три четверти, которое, тем не менее, плотно обтягивало силуэт. Прямо из Ватикана я заказала лучшие шёлковые ткани, расшитые золотом, украшенные дорогим мехом и благословлённые самим Папой Римским; из них кутюрье сотворили неподражаемый плащ-накидку и головной убор, это должно было стать моим подарком Стейси по такому случаю. Я надеялась, что этот день мы будем вспоминать через призму времени, и он всегда будет для нас светлым и священным.

Но проклятые отголоски войны принесли настоящую беду в наш дом. Озверевшие после поражения ниггеры, забившиеся по своим углам, стали выползать и жестоко расправляться с сердцевиной нашего народа, с нашей культурой и духовностью, а именно - с нашей верой и её служителями. Когда я услышала о нескольких таких прецедентах в других штатах, я предложила Стейси и её семье охрану, напомнив, что приключилось с нами ещё до войны, но она только отшучивалась, мол, молния не бьёт в одно место дважды. И теперь террористы перехватили машину, в которой направлялись на празднество Рич, Стейси и маленький Патрик, забрали все средства связи, пустили удушающий газ вовнутрь, заблокировали двери и скрылись, оставив их умирать долгой и мучительной смертью.

Мы прождали их около пары часов, после чего начали волноваться, и мои знакомые в полиции, во главе с нашим общим бывшим одноклассником, шерифом Джоном, начали прочесывать все пути от их дома до храма. Поиски продолжались ещё около полутора часов, и после бригада, в рядах которой была я и Джонни, нашли машину под мостом. Сразу бросилось в глаза то, что на стеклах была кровь, также как и на локтях Ричарда; вероятно, он пытался эти стёкла выбить, но он были непробиваемые, лучшие, какие только придумали на тот момент.

До последнего у меня оставалась надежда и я сохраняла спокойствие, мне претила какая-то иная мысль, кроме той, что сейчас мы вытащим их оттуда и врачи позаботятся о них, а потом уж я, вопреки отказам Стейси, приставлю к ним своих ребят из службы безопасности. И действительно, когда приехала скорая, она констатировала, что все трое в критическом состоянии, но живы, для чего-то большего нужна полная диагностика в медицинском центре, куда их и повезли, сопровождая движение рёвом сирены.

Заключение врачей было не утешительное, я оцепенела и не смогла сдвинуться с места, узнав, что у всех троих из-за кислородного голодания начали отмирать стволовые клетки мозга, и срочно нужны доноры, иначе врачи не смогут поддерживать жизнедеятельные процессы и в течение шести часов они умрут. Никогда прежде я не была так беспомощна, мы не знали, куда бежать и у кого просить помощи. Все доноры из картотеки не подходили, были необходимы доноры-родственники, но когда примчались семьи пострадавших, выяснилось, что и они не могут ими стать. Я позвонила в столичные клиники, но и там, как на зло, не оказалось нужных людей, а в резервах был дефицит, хотя они и обещали послать запросы коллегам; шансы таяли на глазах, для всего этого требовалось время, которого у нас не было; у меня на руках умирали мои родные, ни в чём неповинные люди.

Я опустилась на пол и в истерике начала биться головой о больничные стены, но вдруг я поняла, что у меня нет права на страдания и слабость, и я сделала единственное, что пришло в голову, и что я могла сделать на тот момент - я потребовала, чтобы меня проверили на донорскую совместимость. Персонал только разводил руками и с жалостью смотрел на меня, как смотрят на отчаявшихся, потерявших разум, ошарашенных горем близких. Но я была неугомонна и благодаря влиянию шерифа Джонни у меня взяли анализы. Какое было удивление всех собравшихся, когда мои генетические данные почти полностью совпали с данными Рича и Патрика, и я смогла стать для них донором. Всеобщее удивление не затронуло меня; тогда я могла думать только о Стейси и понимать, что так и не смогла помочь ей, что не будет больше долгих разговоров, в которых мы, как обычно, заспорим о смысле жизни и о призвании каждого человека, и так и не придём к общему знаменателю, но все равно останемся понятыми друг другом; больше не будет наших фирменных шуток, больше я не поймаю на себе её добрый, задорный взгляд, больше не будет ее, той, с которой можно было поделиться всем, но все равно в ответ получить большее.

После сложной процедуры мне выделили комнату, в которой я должна была уснуть, но сон был бы сейчас для меня слишком большим облегчением.

Я прошла в реанимацию, где осталась только Стейси, и, взяв её за уже похолодевшую руку, заплакала; мне столько нужно было ей сказать, но, собравшись, я сказала самое главное, в надежде, что она услышит меня и это облегчит её терзания: «Я позабочусь о Патрике, он станет мне сыном, как ты когда-то стала сестрой.» После этих слов на секунду её лицо озарила привычная улыбка, а потом засигналила аппаратура, изменились показатели, вбежали врачи, меня заставили покинуть покои, а через пол часа из палаты вышел медперсонал и, попросив мужаться, констатировал факт смерти.

Приехав домой, я несколько часов просидел на полу в душевой, под горячими струями воды. Сразу не заметив, как разом у меня поседела половина волос, я нашла в себе силы встать, умыться и, обмотавшись махровым халатом, выйти на балкон. Вдохнув свежий ночной воздух, я стала думать о том, как достойно проводить Стейси в последний путь, и что же мне делать с Патриком, пока его отец не встанет на ноги, а оцепеневшие бабушка с дедушкой пребывают в невменяемом состоянии от потери старшей, любимой дочери. Заведя машину, я поехала к клинике, где стала ждать, пока начнётся новый рабочий день и откроются ставни и засовы.

Как мне сообщили, ночью, вскоре после Стейси и моего отъезда Ричард, несмотря на успешную операцию, по непонятным причинам отошел в мир иной, но Патрика удалось спасти и теперь малышу ничего не угрожает, и вскоре его выпишут. Когда я зашла в кабинет врача, тот посмотрел на меня с презрением, как на конченную дурру, и сквозь зубы, усердно стараясь улыбаться, прошептал, что если бы не моя рассеянность и самобичевание сразу после трагедии, то Рича, возможно, удалось бы тоже спасти. Я чувствовала свою вину, но за то, что не уберегла их раннее, позволив террористам напасть, поэтому мне стало непонятно, в какой рассеянности меня упрекает доктор и я напрямую слегка нагло поинтересовалась у него, на что он вскрикнул от переполнявших его эмоций и произнес, как очевидность: «Вы должны были сразу сообщить, что являетесь кровным родственником мальчугану и его покойному отцу». От таких обвинений у меня, в прямом смысле слова, отвисла челюсть и я стояла в ступоре минут десять, не замечая, что происходит вокруг. Док, увидев мою реакцию, смутился, поняв, что я сама не имела об этом ни малейшего представления; дрожащими руками он показал мне результаты анализов, еще свору документов, наверняка подтверждающих близкое родство с Ричардом и Патриком.

Меня бросило в холодный пот, губы побледнели и ближайшем рейсом я вылетела в Лос-Анджелес, к своей семье.

Пока самолет летел, меня здорово укачивало, хотя этого не происходило никогда раннее. К кошмарам, мучившим меня теперь, прибавился ещё один: я ужасно боялась при выяснении обстоятельств услышать, что я приёмный ребёнок и в моих жилах течет кровь чужих мне людей, к которым я не питаю никаких чувств и вряд ли смогу простить их за такое разочарование. По крайней мере, никаких других предположений на счёт моего родства с мужем Стейси у меня не было.

Ко мне подошла стюардесса и предложила виски с содовой, и её длинные кудрявые волосы напомнили мне об Оливии, моей сводной сестре по отцу, и вдруг я рассмеялась в голос, поняв, как глупы мои домыслы; ведь всё могло быть иначе, гораздо правдоподобнее выглядела версия, что мой отец-подлец до встречи с мамой мог осеменить какую-то другую девушку и скрыться, вверив её и ребёнка Господу Богу.

В аэропорту меня встретила мама и принесла соболезнования по поводу смерти Стейси, она хорошо знала её ещё с тех пор, как мы вместе сидели за школьной скамьёй, и они часто созванивались в то время, когда я жила в Лондоне, и когда меня направили служить в Сан-Диего.

Мы молча мчались по городу, не задерживаясь в пробках, и вскоре бабушка и дедушка встретили меня горячими объятиями.

Выпив кофе, я решилась рассказать им о своём недавно приобретенном родстве и ожидала гневных возгласов по поводу поступка отца, которого они и так ненавидели всем своим нутром. Но тут все пошло не по плану, и я услышала совсем непостижимую сознанию исповедь.

Оказывается, много лет назад, когда моя мать ещё училась в школе, но уже была знакома с моим отцом, на день Святого Валентина после дискотеки между ними была связь, в результате которой в шестнадцать лет она забеременела, о чём моя бабушка, доктор, догадалась через месяц; казалось бы, уму непостижимо, чтобы такое случилось с девочкой из хорошей семьи, ведь позора было бы не обобраться. Бабушка Верба сама работала гинекологом и знала, что аборт при первой беременности может лишить их внуков, продолжателей рода и наследников навсегда, поэтому строго настрого запретила даже такие мысли. Мама ничего не сказала отцу и уже на шестом месяце беременности, когда она заметно прибавила в весе, её отправили в пансионат, где она через два месяца родила Ричарда. Подсуетившись, Верба нашла положительную бездетную семью и отдала им ребёнка, а в придачу - трёхэтажную загородную дачу и круглую сумму денег, чтобы новорожденный ни в чём не нуждался. Но после этого все постарались забыть случившееся, и вскоре, когда отца Ричарда (так новая семья назвала мальчика), отправили служить в штат Каролина, и вовсе перестали вспоминать о результате ошибки их младшей дочери. Они даже не догадывались, что семья вновь вернулась в маленький город и не сопоставили, что муж Стейси - это тот самый отрок. И только теперь, после моего признания, решили, что я имею право знать правду, к тому же немаловажную роль сыграл и тот факт, что после Стейси и Рича остался Патрик, их родной внук и правнук, который мог послужить отличным началом искупления грехов.

Я потеряла родного брата - который мог бы оказаться мне дороже всех на свете, дороже сводной сестры, Оливии, и кузины, Жаннет, дороже Джордана, - так и не успев обрести, а теперь мне оставалось только сожалеть о той роковой ошибке, которую допустила моя семья, отдав его чужим людям, и о том, в каких колких отношениях мы были с ним.

На поминки мы вылетели рейсом в Ванкувер все вместе, и уже оттуда, по странному, но благодатному стечению обстоятельств, возвращались с годовалым Патриком. Мама взяла его на руки, плакала и больше всего мечтала не отпускать ни на минуту, чтобы никогда не потерять, как когда-то безвозвратно потеряла Ричи.

Брент, облаченный во все черное, тоже присутствовал на поминках, он любил Стейси и теперь последние капли радости и надежды вытекали из него, растворяясь в небытии, как растворилась она. Я настояла, чтобы друг пожил у нас, тем более что мама изъявила желание кардинально поменять жизнь: ушла с занимаемого поста на государственной службе и собиралась переехать жить в Голландию вместе с малышом Патриком, там писать картины маслом и организовывать частные выставки; этого требовала её душа, да и мне было спокойно, что наконец-то она уедет из страны, где меня как фанатично любили и восхищались моей идеологией, так и люто ненавидели и старались уничтожить.

Лучше было бы, если бы в это нелегкое время я и Брент снова, а впрочем, как и всегда, были для друг друга опорой и поддержкой; за совместный период проживания я надеялась убедить его отказаться от отшельничества и снова вернуться в наш бренный мир - для новых свершений и обретения нового, доколи непонятого смысла существования.

При погребении подруги, названой сестры, я зареклась отомстить за её смерть и смерть родного брата не только тем шестеркам, которые сотворили этот злополучный поступок, но и тем, кто был выше них, кто до сих пор отдавал приказы на мятежи и беспорядки, устраиваемые в нашем городе. И вот теперь шли месяцы расследования, после чего однажды мой помощник сказал, что разведывательная группа может предоставить досье с доказательствами на каждого участника в этом деле. Мне не терпелось услышать его имя, я уже представляла, как буду душить эту тварь собственными руками.