The DUFF

Я думала, последний звонок никогда не прозвенит. Скучная математика тянулась неимоверно долго, а английский действовал мне на нервы. Я несколько раз ловила себя на том, что смотрю в сторону Чона, желая снова почувствовать зомбирующее разум прикосновение его рук, ладоней и губ.

Единственное, о чем я молилась, так чтобы это не заметили мои подруги. Чеен, конечно, поверит, если я скажу ей, что ей просто показалось, а вот Дженни... надеюсь, она была слишком поглощена правилами грамматики, которые объясняла Госпожи Хан — ага, как же! — чтобы смотреть на меня. Дженни, точно будет пытать меня часами и догадается обо всем, что произошло, видя меня насквозь, несмотря на все мои попытки что-либо отрицать. Мне нужно поскорее убраться отсюда, пока все не раскрылось.


Однако когда звонок все же прозвенел, я не спешила выходить на улицу. Чеен припустила в сторону столовой, болтая в воздухе своим светловолосым хвостом.

— Не могу дождаться, когда увижу его! — Мы в курсе, Чеен, — сказала Дженни, — ты любишь своего большого брата. Это мило, и все такое, но ты сказала нам это уже раз... двадцать за сегодня? Может даже тридцать?

Чеен залилась краской. — Ну, я и правда дождаться не могу.

— Конечно, не можешь. — Дженни улыбнулась ей. — Уверена, что он тоже будет рад тебя видеть, но, думаю, тебе все же стоит немного успокоиться. — Она остановилась посреди столовой и оглянулась через плечо на меня. — Ты идешь, Лис?


— Нет, — ответила я, присев и заняв руки своими шнурками. — Мне надо... завязать их. Идите вперед. Не ждите меня.

Дженни кинула мне понимающий взгляд, кивнула и подтолкнула Чеен к выходу. Она даже завела с ней разговор, чтобы отвлечь ее от моей липовой отговорки. — Расскажи-ка мне о его невесте. Какая она? Красивая? Тупая, как пробка? Мне нужны детали.

Я ждала в столовой почти двадцать минут, желая избежать встречи с ним на автостоянке. Забавно, но всего семь часов назад я избегала совершенно другого парня... того, кого мне сейчас отчаянно хотелось видеть. Все перевернулось с ног на голову, я не могла дождаться момента, когда окажусь в комнате Чонгуком. В моем личном изолированном месте. Но прежде мне нужно дождаться, чтобы Пак Чимин уехал со школьной парковки.


Решив, что к этому моменту он уже уехал, я натянула свою куртку и вышла из здания школы. Ледяной февральский воздух бил меня по лицу, пока я шла по пустынной парковке, и от вида моей обделенной обогревателем машины мне не становилось уютнее. Я села за руль, трясясь от холода, и завела машину. Поездка домой заняла, как мне показалось, несколько часов, тогда как школа была всего в четырех милях от моего дома. Только начав думать о том, смогу ли я отправиться к Чонгуку пораньше, я повернула на свою подъездную дорожку и вспомнила о папе. Ну здорово. Его машина стояла на месте, но он не должен был вернуться с работы так рано.


— Черт подери! — взревела я, ударив кулаком по рулю и подпрыгнув, как идиотка, когда гудок издал звук. — Черт подери! Черт подери!

Меня переполнило чувство вины. Как я могла забыть о папе? Бедном, одиноком, забаррикадировавшемся-в-своей-спальне папе?

Выбравшись из машины, я потопала к дому, волнуясь, что он все еще сидит в своей комнате. И если это действительно так, мне что, дверь сломать? А потом? Наорать на него? Заплакать вместе с ним? Сказать, что мама не заслуживает его? Что правильнее всего делать в такой ситуации?


Но когда я вошла в дом, папа сидел на диване с чашкой попкорна на коленях. Я замешкалась в дверном проеме, не уверенная, что, черт возьми, происходит. Он выглядел... нормально. Он не выглядел так, будто плакал или пил. Он выглядел, как мой папа, в своих очках с толстой оправой и замусоленными каштановыми волосами. Таким, каким я его видела в любой другой день недели.

— Хей, Бамблби, — сказал он, смотря на меня. — Хочешь попкорна? Тут по AMC идет фильм с Клином Иствудом.

— Э... нет, спасибо. — Я оглянулась вокруг. Никакого разбитого стекла. Или бутылок из-под пива. Такое чувство, что он вообще не пил в тот день. Неужели, это все? Неужели с его срывом покончено? Такое вообще бывает? Я не имела ни малейшего понятия. Но я не могла не чувствовать себя настороженно.

— Пап, ты в порядке?

— О, все хорошо, — ответил он. — Я поздно сегодня проснулся, поэтому позвонил на работу и сказал, что я заболел. Я не брал отпускных дней, так что ничего страшного.

Я глянула на кухню. Конверт все еще лежал на столе. Не тронутый. Он, должно быть, проводил меня взглядом, потому что пожал плечами и сказал:

— Ох, эти дурацкие бумаги! Они меня, мягко говоря, выбили из колеи. Но когда я хорошенько обо всем подумал, то понял, что это — ошибка. Адвокат твоей мамы услышал, что ее на этот раз не было немного дольше обычного и сделал поспешные выводы.

— Ты говорил с ней?

— Нет, — признался он. — Но я уверен, что прав. Не о чем волноваться, Бамблби. Как прошел твой день?

— Хорошо.

Мы оба врали, но я знала, что мои слова не были правдой, он же выглядел абсолютно уверенным. Как я могла напомнить ему о том, что на бумагах стояла мамина подпись? Как я могла вернуть его обратно к реальности? Это только заставит его снова запереться в спальне — или отправит на поиски бутылки — и разрушит этот момент притворного спокойствия.

И мне не хотелось быть той, кто пустит коту под хвост трезвость моего отца. Шок. Поднимаясь вверх по лестнице в мою спальню, я решила, что он просто в шоке. Но его отрицание очевидного не продлится долго. Рано или поздно он проснется. Я только надеюсь, что это будет как можно скорее. Я растянулась на кровати с учебником по математике, пытаясь сделать домашнюю работу, которую почти не понимала. Мои глаза, не переставая, возвращались к будильнику на прикроватной тумбочке. 3.28... 3.31... 3.37... Минуты текли, и задачи слились в неузнаваемые символы, похожие на древние руны. Наконец, я захлопнула книгу, признавая свое поражение.


Это ни в какие рамки не лезет. Я не должна думать о Чонгуке. Я не должна целовать Чонгука. И я точно не должна была с ним спать. Черт, всего лишь неделю назад мне и разговор с ним показался бы чем-то ужасающим. Но чем больше земля уходила у меня из-под ног, тем более привлекательным становился Чонгук. Не поймите меня неправильно, я все еще страстно его ненавидела. От его высокомерия мне хотелось кричать, но его талант освобождать меня — хоть и временно — от моих проблем, был эйфорией. Чон стал моим наркотиком. Это, серьезно, ни в какие рамки не лезет.


Хуже всего то, что я соврала об этом Дженни, когда она позвонила в половине шестого:

— Эй, все хорошо? Боже, я не могу поверить, что Чимин вернулся. Ты, должно быть, с ума сходишь? Хочешь, я приду?

— Нет. — Я чувствовала себя на взводе, все еще поглядывая на часы каждые пять минут. — Я в порядке.

— Не держи все в себе, Лис, — настаивала она.

— Я и не держу. Все хорошо.

— Я сейчас приеду, — сказала она.

— Нет, — ответила я быстро. — Не надо. В этом нет необходимости.


На секунду повисла тишина, потом Дженни снова заговорила, она казалась немного обиженной. — Окей... но мы могли бы не говорить о Чимине, просто бы время вместе провели.

— Я не могу, — сказала я. — Я, эм... — На часах было пять тридцать три, через час можно ехать к Чонгуку. Но я не могла сказать это Дженни. Никогда.

— Я думаю лечь спать сегодня пораньше.

— Что?

— Прошлой ночью я засиделась допоздна, смотрела... фильм. Я вымотана.

Дженни знала, что я ей врала. Это было очевидно. Но она не стала задавать больше вопросов. Просто сказала:


— Ну... ладно тогда. Может завтра? Или на этих выходных? Тебе нужно поговорить об этом, Лис. Даже если ты считаешь, что нет. Только потому, что он брат Чеен...

По крайней мере, она думает, что я вру ей, чтобы скрыть правду о Чимине. Пусть лучше думает так, чем узнает правду. Боже, я отвратительная подруга. Но Чонгук тот, о ком необходимо врать. Абсолютно всем. Когда часы наконец показалишесть сорок пять, я схватила куртку и бегом сбежала вниз, по дороге доставая из кармана ключи от машины. Я нашла отца на кухне, разогревающим пицца-роллы. Он улыбнулся мне. Натянув на руки перчатки, я сказала:


— Я вернусь позже, пап.

— Ты куда, Бамлби?

Ха, хороший вопрос. Этот момент я не продумала, но когда нет никаких варинтов, чтобы соврать, остается сказать правду... или хотя бы ее часть.

— Еду домой к Чон Чонгуку. Мы должны вместе написать сочинение по английскому. Я буду рано.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть мои щеки не зальются краской.

— Окей, — ответил он. — Удачи с Чонгуком. Я поспешила из кухни прежде, чем сгорела от стыда.

— Пока, пап! Я практически бегом подбежала к машине и очень, очень старалась не превышать скорость на шоссе. Я не собиралась получить первый свой штраф из-за Чонгука. Всему есть предел. Но, если подумать, я уже много правил нарушила.

И что я делала? Я всегда издевалась над девчонками, которые спали с Чонгуком, и вот стала одной из них. Я говорила себе, что между нами есть разница. Те девчонки думали, что у них есть шанс с Чонгуком. Они считали его сексуальным и привлекательным — коим, в каком-то смысле, он и был, и верили в то, что он хороший парень, которого можно приручить, а я знала, что он — придурок. Мне нужно было только его тело. Никаких привязанностей. Никаких чувств. Мне нужно было чувство эйфории.


Делало ли это меня наркоманкой и шалавой? Остановив машину у огромного особняка, я решила, что все мои действия оправданы. Люди с раком курят травку в медицинских целях; у меня была схожая с этим ситуация. Если я перестану использовать Чона для отвлечения, то сойду с ума, так что в конечном счете, я спасала себя от полного самоуничтожения и кучи счетов от психотерапевта. Я поднялась по дорожке к дому и нажала на звонок. Секунду спустя щелкнул замок, и дверная ручка повернулась. В то мгновение, когда я увидела в дверном проеме улыбающееся лицо Чонгука, я поняла, что, несмотря на все мои отговорки, происходящее между нами было чем-то неправильным. Отвратительным. Гадким. Нездоровым.


И невероятно кружащим голову.