The DUFF

Я была практически на крыльце дома, когда вспомнила, что у меня нет ключей. Прошлой ночью Чонгук вытащил меня из дома так быстро, что я не успела схватить свою сумку. Поэтому мне пришлось стучать в собственную дверь в надежде на то, что отец уже проснулся и мог впустить меня. Я ждала, боясь и вспоминая.

Когда повернулась ручка и дверь распахнулась, я невольно сделала шаг назад. На пороге стоял отец, с красными глазами за стеклами очков. Он выглядел очень бледным, как будто был болен, и я заметила, как тряслась его рука на дверной ручке.


— Лиса.

Он не пах виски. Я выдохнула, даже не замечая, что на мгновение перестала дышать.

— Привет, пап. Я, эмм, забыла ключи вчера, поэтому...

Он медленно двинулся вперед, будто опасаясь, что я испугаюсь и убегу. Затем обвил меня руками и крепко прижал к себе, и я спрятала лицо у него на груди. Мы стояли так долгое время, и когда он, наконец, заговорил, я могла слышать, что он делал это сквозь слезы. — Мне очень, очень жаль.

— Я знаю, — пробормотала я в его рубашку.

И я тоже плакала.

В тот день мы разговаривали с папой больше, чем когда-либо за все мои семнадцать лет. Не то чтобы мы не были близки раньше, просто никто из нас не был особо разговорчив. Мы не делились нашими мыслями и чувствами, не делали что-то важное, как показывают по телеку. Обычно ужиная, мы сидели перед телевизором и никто не смел прерывать программу ничего не значащим разговором. Мы просто так привыкли. Но в тот день мы разговаривали. О его работе.
О моих оценках. О маме.

— Она и правда больше не вернется, так ведь? — Отец снял очки и провел по лицу обеими ладонями. Мы сидели на диване. И телевизор был выключен. Комнату наполняли только наши голоса. Хоть это и было немного страшно, нам все же нравилась эта полутишина.

— Нет, папочка, — сказала я, храбро потянувшись вперед и сжимая его руку.

— Она не вернется. Это место больше не для нее.

Он кивнул.

— Я знаю. Я уже давно знал, что она не счастлива... может даже до того, как она сама это осознала. Я просто надеялся...

— Что она передумает? — подсказала я. — Думаю, она хотела. Именно поэтому она уезжала и возвращалась. Она не хотела признавать правду. Не хотела признавать, что хотела... — я сделала паузу на следующем слове, — развод.

Развод было просто таким окончательным. Больше, чем размолвка. Больше, чем разрыв или длинная командировка по работе. Он означал, что их брак, их совместная жизнь по-настоящему окончены.

— Ну, — он вздохнул, пожимая мою руку в ответ. — Думаю, что мы оба избегали своих проблем.

— Что ты имеешь в виду? Отец покачал головой.

— Твоя мать взяла Мустанг, а я бутылку виски. — Подняв руку, он по привычке поправил свои очки, он всегда так делал, когда старался что-то объяснить. — Я был так разбит тем, что твоя мама сделала со мной, что забыл, насколько ужасно пить. Я забыл посмотреть в лучшую сторону.

— Пап, не думаю, что у развода есть лучшая сторона. По-моему, там со всех сторон все паршиво.

Он кивнул.

— Может это и правда, но в моей жизни достаточно светлых сторон. У меня есть любимая работа, отличный дом в хорошем районе и замечательная дочь.


Я закатила глаза.

— О боже, — пробормотала я. — Только не надо цитировать фильмы. Серьезно.

— Прости, — сказал он, улыбаясь. — Но я серьезно. Многие убили бы за мою жизнь, но я даже не задумывался об этом. Я принимал все это и тебя, как должное. И я очень сильно раскаиваюсь в этом, Бамблби.

Я увидела блестящие в его глазах слезы, и мне захотелось отвести взгляд, но я заставила себя сконцентрироваться на нем. Я слишком долго отворачивалась от правды. Папа несколько раз извинялся за то, что произошло за последние несколько недель, и пообещал, что снова будет посещать недельные собрания Анонимных Алкоголиков, чтобы вернуться к нормальной жизни. Потом мы опустошили в раковину каждую бутылку пива и виски, что были в доме, желая начать все с чистого листа.


— Твоя голова в порядке? — спросил он в миллионный раз.

— Да, все нормально, — продолжала отвечать ему я.

Он снова покачал головой и пробормотал извинения за то, что ударил меня. За те ругательства. И затем обнял меня. Серьезно, в миллионный раз. Около полуночи я присоединилась к нему в его ночном ритуале по выключению света.

— Бамблби, — сказал он, гася свет на кухне. — Я хочу, чтобы ты поблагодарила своего друга в следующий раз, когда увидишь его.

— Моего друга?


— Того парня, что был с тобой вчера. Как его зовут?

— Чонгук, — пробормотала я.

— Да, ну, я заслужил это. Было очень смело с его стороны сделать то, что он сделал. Не знаю, что между вами происходит, но я рад, что у тебя есть друг, готовый постоять за тебя. Поэтому скажи ему, что я благодарен.

— Конечно. — Я повернулась и направилась вверх по лестнице в свою комнату, молясь, что это не случится очень скоро.

— И Лиса, скажи ему, что в следующий раз ему стоит сначала постараться использовать слова, пусть даже и не очень вежливые. У парня чертовски тяжелая рука.

Несмотря на все это, я не могла не улыбнуться.

— Следующего раза не будет, — сказала я ему, взбегая вверх по лестнице и перепрыгивая две ступеньки за раз. Оба мои родителя смотрели реальности в глаза, теперь пришла моя очередь, и это значило — разрыв связи с Чонгуком. К сожалению, для моего пристрастия не существует недельных встреч, помощников или двенадцатишаговых программ.