16.
— Шаст, что с тобой происходит?
Дима смотрел на Антона уже не в первый день с тревогой. Его друг будто угасал прямо на глазах — взгляд потухший, настроение как карусель: то злоба, то апатия, то холодная отстранённость. И всё это могло смениться за секунду, как будто внутри бушевал ураган, которому самому Антону не под силу было дать имя.
— Эй, ты точно не беременный? — с натянутой улыбкой пробормотал он, пытаясь разрядить обстановку хоть какой-то шуткой.
Антон тихо выдохнул, опуская взгляд в пол. Он выглядел усталым до самого костного мозга, как будто носил в себе груз, который никто больше не мог видеть.
— Очень смешно, — ответил он с горечью в голосе. Его голос был ровным, почти безжизненным, но в нём звучало что-то большее — тоска, усталость… и что-то совсем не детское.
— Я… просто не понимаю, — выдохнул Антон, глядя в одну точку, словно надеясь найти в стене ответы. — Арсений игнорирует меня уже больше недели. Ни одного нормального слова. То лекарства приносит, как будто заботится… А потом делает вид, что меня вообще нет. Что я сделал не так?
Он говорил тихо, почти шёпотом, и в этом голосе звучало настоящее растерянное одиночество.
Дима сперва нахмурился, будто пытался подобрать правильные слова. Но потом, неожиданно для самого себя, усмехнулся и качнул головой.
— Ну ты даёшь, Тоха. Арсений, Арсений… Только о нём и талдычишь. Как заколдованный.
Он подошёл ближе, мягко опускаясь рядом на край кровати. Его взгляд был внимательным, но в голосе оставалась легкая насмешка.
— Ты за Олей так не носился. А тут прям романтическая трагедия. Давай, признавайся — что у тебя с Сергеевичем?
Антон резко поднял взгляд, как будто Дима ударил в самую больную точку. В лице его что-то дёрнулось, но почти сразу он отвёл глаза, нахмурившись и сжав кулаки на коленях.
— Дим, не неси херню.
Голос его был твёрдым, но дрожал. Будто эта фраза — единственное, что удерживало внутреннюю бурю от того, чтобы вырваться наружу.
— Антон, — мягко сказал Дима, глядя на него снизу вверх, — я тебе друг. Я всегда на твоей стороне, ты же знаешь. Так хоть мне не ври, ладно?
Шастун тяжело выдохнул и чуть сильнее ссутулился, будто под грузом этих слов его и без того тяжёлые плечи стали ещё тяжелее.
— Да я сам, блять, не знаю, — пробормотал он. — Когда он так со мной себя ведёт — холодно, отстранённо, будто ничего не было — я чувствую… Я не понимаю, почему меня так трясёт от этого. Почему это вообще цепляет.
Дима чуть улыбнулся, устроившись поудобнее и закинув ногу на ногу. В его глазах плясал озорной огонёк, хотя он понимал, насколько всё на самом деле серьёзно.
— Признай уже, Тох, — протянул он с едва заметной насмешкой. — Ты влю-юби-и-ился.
Антон резко повернул голову в его сторону. В его взгляде было раздражение, обида и… страх. Будто он боялся, что сказанное вслух вдруг станет правдой.
— Всё, хорош. Не неси хрень, — рявкнул он. — Я не хочу слышать о нём ни слова.
Повисла тишина. Тяжёлая, густая, давящая.
Дима пару секунд просто смотрел на него, а потом сдержанно вздохнул, медленно поднялся с кровати и, будто не желая усугублять, отступил в сторону.
— Так, всё, хватит хандрить, — решительно сказал Дима, отгоняя неловкость, повисшую в комнате. — Давай сменим тему. У тебя, между прочим, день рождения через два дня. Как собираешься отмечать?
Антон зевнул, лениво потянулся, будто сам вопрос утомил его.
— Да я фиг знает, — пробормотал он, опускаясь обратно в подушки. — Орендуем какой-нибудь домик, как обычно… пожрём, поваляемся, поспим. Всё как всегда.
Голос его был глухим, без особого энтузиазма. Словно даже предстоящий праздник казался ему чем-то обыденным, пустым.
— У меня ещё два дня, чтобы всё обдумать, — добавил он, прикрыв глаза и немного помолчав.
Дима кивнул и без слов перебрался обратно на свою кровать. Скинув кроссовки, он вытянулся на простынях и заложил руки за голову, глядя в потолок.
— Ну, если что, я за любой движ, — усмехнулся он.
На секунду в комнате стало по-домашнему спокойно. Не было ни напряжения, ни боли — только два друга, уставшие от мира, лежащие в одной комнате, где можно просто молчать и не бояться, что тебя не поймут.
***
Антон рассеянно чертил что-то в блокноте, время от времени зевая. Голос Арсения звучал где-то на заднем фоне — ровный, спокойный, но сейчас казался просто шумом, сливающимся с шелестом страниц и скрипом ручек. Он не слушал. Он был где-то вне этой аудитории.
Очередной зевок вырвался почти незаметно, и в этот момент Антон всё-таки поднял глаза. Страница в блокноте перевернулась сама собой. Взгляд зацепился за фигуру Арсения, стоящего у доски. Зеленые глаза задержались на нём, скользя по знакомым очертаниям.
Рука продолжала двигаться по бумаге сама, словно ведомая чем-то внутренним. Сначала — лицо. Чёткие линии, серьёзное выражение, холодная, почти каменная сдержанность. Потом — прическа: тёмные, почти чёрные волосы, уложенные с идеальной аккуратностью. Ни одного лишнего движения, ни одной выбившейся пряди.
Дальше — плечи. Широкие, уверенные. Даже под одеждой было видно: тело сильное, тренированное. Затем — руки. Выразительные, жилы проступают, как на скульптуре, придавая образу живую тяжесть.
И… кольцо. Тонкое, чёрное, с серебристой окантовкой. Оно переливалось в солнечном свете, пробивающемся через жалюзи, словно нечто волшебное. Незаметная деталь, но оторвать от неё взгляд было невозможно.
Антон вдруг понял, что затаил дыхание.
Скоро на бумаге появилась строгая чёрная рубашка — та самая, которую Арсений носил с особой уверенностью. Рука двигалась рывками, будто Антон пытался заштриховать не ткань, а саму свою растерянность. Он всё ещё смотрел на преподавателя, но теперь через призму тех линий, что оживали под его пальцами.
И последний штрих.
Антон слегка нахмурился, прикусил край ручки и бросил на преподавателя короткий взгляд. Ещё один. И ещё. Незаметно для себя он начал отмечать на бумаге мелочи — будто что-то подсознательно подталкивало его завершить образ.
Он начал добавлять россыпь родинок — те, что запомнились случайно, мельком, при случайных встречах. На шее, около кисти, чуть выше локтя. Лёгкие, почти невидимые, но такие… живые. Словно они делали его не идеальным, а настоящим.
Щелчок — ручка остановилась.
— Антон, — вдруг раздался строгий голос, прорезавший спокойствие аудитории, — я надеюсь, вы так старательно записываете конспект?
Голова Антона дёрнулась вверх, будто его вытащили из сна. Он замер, словно попался на чём-то очень личном. Сердце глухо бухнуло в груди.
— Да… — коротко кивнул он.
Арсений на секунду задержал на нём взгляд. В этом взгляде было что-то странное — как будто он пытался прочесть на лице Антона нечто скрытое. Но ничего не сказав, он только тихо вздохнул и продолжил лекцию. Голос снова стал громким, чётким, безупречно профессиональным.
Антон опустил глаза в блокнот.
И зачем, чёрт возьми, он вообще начал это рисовать?
Антон никогда не задумывался, откуда у него вообще этот навык. Он просто… был. С самого детства, с тех времён, когда в тетрадках вместо примеров по математике появлялись наброски лиц, силуэтов, глаз. Рука будто жила своей жизнью, и он давно перестал этому сопротивляться.
Он бросил взгляд в сторону — и встретился с улыбающимся лицом Димы. Тот, не отводя взгляда, чуть склонил голову, с выражением, будто вот-вот скажет что-то дурацкое. И, конечно же, сказал.
— Рисуешь своего любимого?
Антон обречённо выдохнул, нахмурился.
— Дима, иди на хуй.
Он со щелчком захлопнул блокнот, будто пытался запереть в нём не только рисунок, но и свои мысли. Потом резко уткнулся лбом в парту, надеясь хоть так скрыться от реальности.
Но покой длился ровно секунду.
— Шастун! — резко, на всю аудиторию, раздалось строгое.
Голос был как удар хлыста — громкий, чёткий, и, конечно же, принадлежал Арсению.
Антон вздрогнул, будто током дернуло, и тут же выпрямился, взгляд метнулся к преподавателю. В груди громыхнуло что-то глухое и неприятное — смесь стыда и тревоги.
А Дима сбоку всё ещё тихо ухмылялся.
***
Антон вышел из здания, щурясь на солнце, которое щедро разливалось по ступеням и фасаду. Он потянулся, закинув руки вверх, и хрустнул спиной с тихим стоном облегчения.
— Пиздец, как же у меня спина болит, — пробурчал он, сделав пару ленивых шагов вперёд.
Он уже собирался было сунуть руки в карманы и идти в сторону общежития, как вдруг замер.
Впереди, возле парковки, стоял Арсений. Но не один.
Его обнимала девушка — стройная, изящная, ниже его почти на полторы головы. Она то и дело покачивалась из стороны в сторону, прижавшись к нему, будто они не виделись вечность.
— Арсюша, дорогой! Как же я скучала! — её голос был высокий, немного приторный, но отчётливо ласковый.
Антон застыл. Словно кто-то врезал в грудь. Он даже не заметил, как нахмурился. Глаза будто сами приклеились к этой картине — к тому, как Арсений чуть улыбается краем губ, не отталкивая её, как его рука нерешительно касается её спины.
У него в животе будто что-то сжалось.
Он не понимал, почему. Но смотреть на это было неприятно. Слишком неприятно.
Антон с трудом отвёл глаза. Будто что-то прочно застряло внутри — неприятное, тянущее, липкое. Но он всё-таки заставил себя идти. Не потому что Дима рядом, не потому что кто-то толкает. А потому что иначе он просто остался бы стоять и... смотреть. Молчать. Жечь себя этим взглядом.
Шаг за шагом. Голову опустить. Не оборачиваться.
Сзади всё ещё слышался голос девушки — звонкий, весёлый, почти детский:
— Ты так вырос! Я помню, ты был совсем крошечным, бегал с карамелькой в руках…
Антон лишь сильнее сжал челюсть.
— Боже, Окс, хватит, — сухо отозвался Арсений.
Но Антон не уловил ни интонации, ни смысла этих слов. Все звуки будто проходили мимо, а сознание варилось в собственном шуме.
Где-то там она продолжала говорить:
— Ты что, стесняешься меня? Стесняешься свою старшую сестренку, ммм?
Он не слышал, что именно она сказала, не понял, кто она такая. Для него это просто выглядело... неправильно. Слишком близко. Слишком легко. Не так, как Арсений смотрит на всех остальных.
«Господи, и какое мне вообще до этого дело?» — мысленно выругался Антон, но в груди всё равно тянуло, как будто он проглотил что-то острое.
Он не останавливался, не оборачивался. Но эта сцена уже прочно врезалась ему в память — как набросок, который не стереть даже самой грубой штриховкой.
***
— Какой же он… пидор, — выдохнул Антон сквозь зубы, резко швыряя подушку в стену. Она глухо ударилась и соскользнула на пол, оставив за собой лишь трясущийся воздух.
— Ну, — протянул Дима, усаживаясь рядом и мягко хлопая друга по плечу, — смотря, в каком смысле ты это сейчас говоришь.
Антон сжал кулаки, будто удерживал что-то внутри — раздражение, обиду или, может, то, что даже сам не хотел называть.
— У него, блядь, девушка, Дим. Девушка, — пробурчал он, почти шипя. — Почему нельзя было сказать об этом раньше? Зачем вот так… вести себя? Смотреть так. Говорить так. Делать вид, будто что-то есть — а потом…
Он оборвался, не договорив. Голос предательски дрогнул.
— Конченый мудила, — добавил он тише, будто уже больше себе, чем Диме.
Тишина в комнате повисла густая, как перед грозой. Только дыхание Антона — резкое, сбивчивое — нарушало её.
Дима ничего не сказал. Он просто остался рядом.
***
— Саш, короче… я хотел тебе кое-что сказать, — произнёс Арсений, осторожно, будто каждое слово ему приходилось вытаскивать из себя с усилием.
Они сидели вдвоём на холодном бетонном подоконнике в подъезде. Было тихо, почти пусто, пахло сыростью, железом и чужим табаком. Неприметный вечер, такой же, как сотни других. Им было по восемнадцать. Старшие классы, но всё ещё подростки — растерянные, не до конца сформированные, всё ещё дети, притворяющиеся взрослыми.
Саша потянулся, неспешно стряхнул пепел, и, не глядя, выбросил сигарету в распахнутое окошко, откуда тянуло прохладным воздухом.
— Да, Арс? — отозвался он спокойно, будто не замечая лёгкой дрожи в голосе друга.
Арсений молчал секунду. Потом другую. В груди у него громко стучало, и он чувствовал, как ладони начинают холодеть.
Он знал, что если сейчас не скажет — не скажет никогда.
— Я хотел сказать, что… — Арсений сглотнул, — ты мне нравишься. И… не как друг. Понимаешь? У меня к тебе… серьёзные чувства.
Он поднял глаза на Сашу, стараясь выглядеть спокойным, но внутри всё переворачивалось. Сердце стучало слишком громко. Воздуха будто стало меньше.
Саша нахмурился — сначала просто непонимающе. А потом… расхохотался. Громко, в полный голос. Смех ударил в стены подъезда и раскатился эхом, как пощечина.
— Арсюх, ты серьёзно, что ли? — выдавил он сквозь смех. — Ты чё, педик?
Смех усилился, будто это был самый смешной момент в его жизни.
— Бля… я от тебя такого не ожидал, — покачал головой он, спрыгивая с подоконника. — Пацанам расскажу, вообще анекдот.
Он повернулся и быстро пошёл вниз по лестнице, всё ещё фыркая от смеха.
Арсений застыл на месте. Он даже не сразу понял, что ноги отказываются двигаться.
— Саш… подожди, — выдохнул он почти шёпотом, и наконец бросился за ним, сбегая по ступеням.
Дверь подъезда хлопнула. Он выбежал наружу, растерянно оглядываясь по сторонам. Двор был пуст. Ни следа. Саша исчез так же быстро, как и доверие.
Он стоял на холодном бетоне, не зная, что делать дальше. Где-то внутри что-то оборвалось. Всё ещё дрожали пальцы. Грудь сжималась всё сильнее.
Слёзы наворачивались сами. Он не звал, не кричал. Просто стоял, пока мир вокруг не стал расплываться в сыром вечернем воздухе.
***
Арсений пришёл домой поздно. Усталый до боли в спине, еле волоча ноги. В коридоре споткнулся о кроссовки, не снял пальто до конца, просто скинул его с плеч и почти рухнул на диван, раскинувшись, как сломанная кукла.
— Блядь… Боже, — выдохнул он в потолок, прикрывая глаза рукой.
Тишина квартиры только усиливала гул в голове. Он нащупал телефон, разблокировал, открыл чат с Антоном. На экране — последние сообщения. Сообщения Антона, которые Арс проигнорировал.
Он просто сидел. Минут пять — может, больше. Смотрел в экран, не шевелясь. Не зная, что написать. Не зная, имеет ли он вообще право что-то говорить.
«Антон… я не хочу, чтобы между нами оставалось это недопонимание.»
Эта мысль крутилась в голове, как молитва, но пальцы так и не двинулись. Он даже не открыл клавиатуру.
Со вздохом он отбросил телефон на маленький стеклянный столик рядом, так, чтобы не упал, но больше не был в поле зрения. Закрыл глаза.
— Прости, Тош… — выдохнул он еле слышно, почти шёпотом. Голос дрогнул, как будто в нём что-то треснуло.
Он лежал в полумраке, среди тишины, которая казалась громче любого шума. И в ней звучало всё, что он не сказал.