Глава 5. «Мы верим в вас!»

– Пит, ты понимаешь, что все это значит? – шептала Китнисс, заглядывая ему в глаза. – Мы теперь менторы Двенадцатого дистрикта!
Пит молча прижал Китнисс к себе и провел рукой по ее распущенным волосам. Он и сам на протяжении пяти последних дней с переменным успехом пытался смириться с этой мыслью.
Как только подвал дома Эвердинов опустел, Китнисс почувствовала, что она будто очнулась ото сна, в котором пребывала последние месяцы. В сердце вновь начал закрадываться липкий страх, который было притупился после знакомства с волшебниками. Какая-то часть Китнисс все еще не могла поверить в то, что им с Питом удастся избежать Арены, а другая уже со страхом думала о предстоящем менторстве. А еще Китнисс до боли в животе боялась президента Сноу. Ей все время казалось, что он прекрасно знает обо всех событиях последних месяцев и коварных планах Хеймитча и Плутарха и откровенно смеется над ними, выжидая время. Что стоит им только приехать в Капитолий, и весь гнев президента тут же обрушится на них с Питом в виде какой-нибудь особо жестокой кары.
Ночные кошмары Китнисс возобновились, только теперь в них присутствовали не Рута с копьем в сердце, не окровавленный Катон и не покусанная осами-убийцами Диадема. Каждую ночь во сны Китнисс являлся президент Сноу и, одаривая ее змеиной улыбкой, раскрывал перед ней двери темниц своего замка. Камеры в них были оборудованы разнообразными орудиями пыток, в тисках которых оказывались по очереди то Прим, то мама, то Пит, то Гейл, то Хеймитч, а иногда и четверо волшебников.
– Мы справимся, Китнисс, – прошептал Пит, зарываясь носом в ее волосы. – Хеймитч никогда не проигрывает, если есть хоть малейший шанс не проиграть.
В тот момент они сидели на крыльце дома Эвердинов. Китнисс невидящим взглядом смотрела вдаль, туда, где над забором уже начинал розоветь рассвет. Она убежала на улицу, проснувшись от очередного кошмара, в котором Гермиона лежала на столе, пристегнутая кожаными ремнями, а Сноу давил на рычаг, опускавший на нее огромную железобетонную плиту. Кое-как вырвавшись из объятий сна и еще не до конца поняв, что к реальности он не имеет никакого отношения, она выскочила из постели и побежала на крыльцо. Там она некоторое время стояла, крепко вцепившись в перила и дыша, как после забега на марафонскую дистанцию, пока не пришел Пит. Его объятия и холодный ночной воздух кое-как привели ее в чувство.
– Ты так веришь в Хеймитча, – пробормотала Китнисс.
– Конечно, – как можно увереннее ответил Пит. – В прошлом году ему удалось невозможное – он фактически помог нам обоим уйти с Арены живыми! Я знаю, что и в этот раз его план сработает!
– Но нам же придется вести себя как настоящим менторам: учить, давать напутствия, торговаться со спонсорами! Как мы будем все это делать?
– Пока не знаю, – честно признался Пит. – Надеюсь, Плутарх нам подскажет – ведь в Капитолии все будет контролировать он.
Пит всеми силами гнал прочь мысли о предстоящей Квартальной Бойне. Он боялся, что не сможет и дальше успокаивать Китнисс, если начнет думать об этом. А Китнисс, как и прежде, была для него важнее всего остального.

***
Почувствовав, как колючий холод начинает забираться под свитер, Гермиона взмахнула палочкой и произнесла про себя согревающее заклинание. Несмотря на то, что снег стаял, тепло никак не желало приходить в Двенадцатый дистрикт. Дом, в который Хеймитч привел Гермиону несколько дней назад, в это время года уже не отапливался, но хозяева, казалось, холода совершенно не чувствовали. Привыкли, наверное, как и многие другие обитатели Шлака. Несмотря на то, что шахтеры трудились допоздна, уголь в Двенадцатом стоил слишком дорого, чтобы позволять себе топить при плюсовой температуре.
Хозяева дома, мистер и миссис Трэверс, отнеслись к появлению в их доме Гермионы с каким-то поистине пугающим безразличием. Плутарх внушил им, что она – их дочь, в то время как настоящая мисс Трэверс сутками раньше скончалась от туберкулеза. Точно так же он на всякий случай поработал и с памятью некоторых соседей, хотя тут он скорее перестраховывался – о смерти дочери Трэверсов никто из них еще не знал. Да и смерть от туберкулеза в Двенадцатом была настолько рядовым событием, что никто бы о нем и не вспомнил.
Квартал, в котором жили Трэверсы, был одним из самых бедных даже по меркам Шлака, он находился на отшибе, очень близко к шахтам, и содержал в себе всего семь домов. В последние два года Эрика Трэверс – ныне покойная дочь Трэверсов – сильно болела и из дома практически не выходила. В сценарий Плутарха это вписывалось идеально: в школе девочка не была давно, и вряд ли кому-то там было до нее дело. Да и просто за пределами квартала вряд ли кто-то мог вспомнить, что дочь Трэверсов звали не Геримоной, а Эрикой, и как она выглядела внешне.
Тем не менее в качестве напутствия Хеймитч велел Гермионе поменьше светиться на улицах, а лучше и вовсе не выходить из дома. Все-таки ее внезапное выздоровление могло многих насторожить. Также ментор строго-настрого запретил ей пытаться отыскать Рона.
Со своими «родителями» Гермиона старалась лишний раз не пересекаться. Уж очень страшно было смотреть в эти пустые глаза, в которых при взгляде на нее читалось лишь недоумение и какие-то отчаянные попытки выудить из памяти заблокированные воспоминания. Гермионе очень хотелось им помочь, но что-либо сделать она была не в силах: заклинание Забвения было наложено не совсем умело – все-таки Хевенсби не владел им в такой степени, чтобы убедить родителей в том, что их дочь жива. Но исправить это было невозможно – разве что заставить их вообще забыть о том, что у них когда-то были дети. Гермиона пообещала себе, что так и сделает перед тем, как отправиться на Арену. Пока же она просто радовалась тому, что ей не приходиться часто общаться с «отцом» и «матерью». Мистер Трэверс работал допоздна в шахтах, как и все жители дистрикта, а его жена просто сидела целыми днями в своей комнате, покидая ее лишь изредка, чтобы приготовить мужу ужин или постирать белье. Все, что Гермиона пока могла сделать для них – это украдкой умножать до ужаса скудный запас продуктов в кладовой.
Хеймитч заглянул к Трэверсам через сутки после того, как поселил к ним Гермиону. Он застал ее сидящей за столом и что-то увлеченно пишущей на листе пергамента. Рядом лежали три старых массивных талмуда: один относился к Истории Магии, другие два – к теории Заклинаний. Заметив их, Хеймитч тут же сделался мрачнее тучи.
– Ты с ума сошла? – шепотом поинтересовался он, указывая на книги.
– А что такого? – Гермиону еще за время сидения в подвале порядком достали постоянные упреки Хеймитча, и она надеялась, что теперь он наконец оставит ее в покое. – Ты притащил меня в какую-то дыру и велел не высовываться из дома. И что мне теперь лежать и смотреть в потолок до самой Жатвы? Извини, я не умею сидеть без дела.
– Гермиона, я что, недостаточно ясно дал понять, как опасны знания в этом мире? – Хеймитч разозлился еще больше. – Знания – опаснейшее оружие, и правительство делает все, чтобы не дать его людям в руки. Изымает из библиотек книги, урезает образование до минимума. Невежественными людьми очень легко управлять. А ты с такой легкостью держишь на открытом месте книги, которых нет даже в капитолийской библиотеке!
Испепелив Хеймитча негодующим взглядом, Гермиона все-таки убрала книги в тумбочку. Потом она еще не раз доставала их, но заколдовывала так, чтобы они выглядели как кулинарные справочники или политические брошюры, коих у всех жителей Двенадцатого было великое множество. На исписанные пергаменты же она просто накладывала чары невидимости.
С того визита Хеймитча прошла почти неделя, и больше Гермиону никто не беспокоил. Сначала она была даже рада этому и проводила все дни за столом, исписывая пергамент за пергаментом. Из комнаты она выходила только вечером, чтобы поужинать с «родителями». Это всякий раз оборачивалось для нее настоящей пыткой – при виде Трэверсов и воспоминаниях о несчастной незнакомой ей Эрике у нее кусок в горло не лез.
С каждым днем четыре стены ее малюсенькой комнаты все сильнее давили на Гермиону. При каждом взгляде в пустые глаза Трэверсов ей становилось еще хуже. Одиночество в этом Богом забытом квартале чувствовалось особенно остро. Порой Гермионе хотелось выть в голос – так ей не хватало Гарри, Рона и Джинни. Где они, что с ними? Увидятся ли они вообще когда-нибудь снова? Написание «конспектов» по чарам и зельям уже давно перестало действовать успокаивающе, на чтении она просто не могла сосредоточиться.
В один из вечеров Гермиона внезапно поняла, что дальше так продолжаться не может. Если она так и будет сидеть в доме безвылазно, то к Жатве просто сойдет с ума. В конце концов, запреты Хеймитча она уже не раз нарушала, так почему бы не сделать этого снова? Что произойдет, если он немного прогуляется по Шлаку?
Гермиона решительно встала из-за стола, подошла к двери и прислушалась. В доме было тихо. Гермионе хотелось выскользнуть из дома незаметно на случай, если Хевенсби что-то внушил Трэверсам по поводу нее, и они попытаются ее задержать. Но все было тихо. Гермиона на цыпочках пробежала проходную комнату и беспрепятственно выскользнула на крыльцо. В лицо подул холодный ветер, растрепывая волосы и заставляя зажмуриться, но вместе с тем, позволяя наконец вздохнуть свободнее. Почувствовав неожиданную легкость, Гермиона выскочила на улицу, где несмотря на холод, уже вовсю чувствовалась весна, и быстро зашагала вперед вдоль угрюмых покосившихся домов.
Однотипные кривые улочки сменяли одна другую, и вскоре Гермиона уже с трудом могла определить, где находится. Впрочем, покидать пределы Шлака она все равно не собиралась, а вернуться к шахтам она сможет легко из любой его точки.
Оставив позади большую часть жилых кварталов, Гермиона внезапно поняла, куда ей стоит держать путь. Ближе к окраине Шлака находился местный рынок – Котел, как его называли местные. Там легко смешаться с толпой так, чтобы никто не обратил на нее внимания и, вместе с тем, среди людей будет легче отвлечься. С этой мыслью Гермиона зашагала увереннее. Но еще не достигнув конца улицы, после которой должны были начаться торговые ряды, Гермиона застыла на месте, не в силах поверить своим глазам. Уже издали было прекрасно видно, что Котел пуст. Нет, не просто пуст, как бывает пуст магазин в дождливый будний день. Он был мертв. Глазам Гермионы предстали черные от сажи металлические каркасы прилавков, сиротливо стоявшие посреди гор золы и сажи. Котел просто выгорел дотла.
С трудом переставляя ноги, Гермиона двинулась вперед, к тому, что еще несколько дней назад было рынком. Потом она еще долго бродила по усыпанным сажей проходам, время от времени наклоняясь, чтобы поднять какой-нибудь случайно уцелевший предмет. В конце концов она обессиленно опустилась на камень возле одного из прилавков, чтобы немного отдохнуть.
– Как же так? – произнесла она в пустоту.
– Я думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос, – раздался внезапно сзади знакомый голос.
Гермиона вздрогнула и резко обернулась, вскочив на ноги и по инерции сжав в кармане волшебную палочку. В следующую секунду она облегченно вздохнула: позади нее, скрестив на груди руки, стоял Гейл.
– О Мерлин, Гейл, нельзя же так пугать! – воскликнула она.
– Прости, – улыбнулся он. – Я просто уже минут пять тут за тобой наблюдал, но никак не решался заговорить: ты была так погружена в свои мысли.
– Я просто... не была готова к такому, – пробормотала Гермиона. – Еще несколько дней назад рынок функционировал, и вдруг!
– Его сожгли вполне официально в знак борьбы с браконьерством, – грустно произнес Гейл. – Ведь все, кто охотился в лесу, сбывали свою добычу здесь. На деле же это означает, что в ближайшее время дистрикт ждет еще большее количество голодных смертей.
Гермиона закусила губу, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшими эмоциями.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила она немного погодя. С того утра в подвале, когда она обрабатывала его уже заживавшее тело настойкой бадьяна, они больше не виделись.
– Отлично, – Гейл вновь улыбнулся. – Еще никогда так быстро не выздоравливал! А ты как? – многозначительно спросил он.
– Я нормально... живу у мистера и миссис Трэверсов в Черном тупике.
– О-о-о, ну и местечко выбрал для тебя Хеймитч, – закатил глаза Гейл. – Туда даже из Шлака никто не заглядывает, а торговцы, наверное, и вовсе не знают о существовании этой улочки. Скверно там, небось?
– Ну... я вроде бы привыкла, – пожала плечами Гермиона. – И потом, это ненадолго, – произнеся это, Гермиона дала понять, что с радостью провела бы в Черном тупике всю жизнь, лишь бы не отправляться на Арену. – Трэверсы почти не разговаривают со мной, и я целыми днями сижу в своей комнате – читаю и пишу. Вообще, Хеймитч велел мне сидеть дома.
– Но ты его в очередной раз не послушалась, – закончил за нее Гейл. – И правильно – в таком месте можно за пару дней тронуться рассудком. Слушай, может, пойдем прогуляемся? – предложил он. – А то тут как-то неуютно.
– Пошли, – с радостью согласилась Гермиона, которой тоже не слишком нравилось сидеть на пепелище. – Только Хеймитч велел мне не ходить за пределы Шлака, наверное, чтобы случайно не наткнулась на Рона. Он должен жить где-то в торговых кварталах.
Гермиона и Гейл взялись за руки и побрели прочь от Котла. Они практически не разговаривали: боялись, что кто-нибудь может случайно подслушать нечто, не предназначенное для чужих ушей. Гермиона была так счастлива ощущать живого человека рядом с собой после стольких дней одиночества! Впрочем, и Гейлу этого не доставало: в последнее время шахтеры вкалывали как проклятые, и ни на что, кроме еды и сна, сил просто не оставалось.
Когда Гейл и Гермиона дошли до Луговины, солнце уже начало садиться.
– Давай дальше не пойдем, – предложила Гермиона. – Мне, наверное, скоро надо будет вернуться, а то мало ли.
– Хорошо, давай тогда посидим вон там, – Гейл махнул рукой в сторону трех больших старых деревьев, на которых уже начали появляться зеленые листочки. За теми деревьями обнаружилось еще одно – поваленное и высохшее, которое послужило Гейлу и Гермионе скамейкой.
– Какая холодная весна в этом году, – тихо произнес Гейл, пододвигаясь поближе к Гермионе. – Никогда раньше такого ветра не было. Как ты там у этих Трэверсов, у них, небось, и печки нет?
– Я более-менее спасаюсь согревающими заклинаниями, – улыбнулась Гермиона. – Хотя нормальный камин, кончено, не помешал бы.
Гейл обнял Гермиону за плечи, желая согреть, и она с радостью прижалась к нему поплотнее. Чувствовать его тепло было в сто раз приятнее всяких согревающих заклинаний.
– Гермиона, – прошептал Гейл ей на ухо. – Ты... необыкновенная. Раньше я считал, что на свете нет девушек лучше Китнисс. Но когда я узнал тебя, понял, что ошибался. Я все время вспоминаю тот день в лесу, когда ты говорила о том, что мы ничего не делаем для того, чтобы остановить беспредел властей: это было так искренне, так... по-настоящему! И потом, когда ты меня лечила – ты делала это с такой самоотдачей, позабыв обо всем на свете!
– Брось, Гейл, я просто делаю то, что велит мне сердце, – ответила Гермиона, потупившись. Даже в подступивших сумерках нельзя было не заметить, как заалело ее лицо.
– Это-то мне в тебе и нравится, – с этими словами Гейл приблизил свое лицо к лицу Гермионы и осторожно коснулся губами ее губ, как бы спрашивая разрешения. Она не возражала. Он поцеловал ее смелее, и почувствовал, что она отвечает. После этого он целовал ее снова и снова, чувствуя, как холодный майский вечер уступает место июльскому зною. До этого он целовался в своей жизни лишь один раз с Китнисс, и тогда думал, что ничего лучше быть не может. Но с Гермионой он чувствовал себя иначе – с ней было так уютно и тепло, с ней так хотелось быть нежным.
Опомнились они лишь тогда, когда уже почти стемнело. Над Луговиной взошла полная луна.
– Мне пора возвращаться, – прошептала Гермиона.
– Я понимаю, – выдохнул Гейл, по-прежнему не выпуская ее из объятий.
Всю дорогу до Черного тупика они шли молча, тесно прижавшись друг к дружке.
– Мы ведь еще увидимся... до Жатвы, – произнес Гейл, когда они поравнялись с калиткой дома Трэверсов.
– Конечно, – заверила его Гермиона. – Теперь я просто не смогу сидеть в этих четырех стенах, сколько бы Хеймитч ни вопил, что я провалю его планы, – она нервно усмехнулась.
Гейл поцеловал ее и крепко обнял напоследок, прежде, чем разжать объятия. Как только за Гермионой захлопнулась калитка, он вздохнул и побрел обратно.
________________________________

Рон Уизли потянул на себя ручку массивной железной двери и, решительно переступив порог, оказался в вестибюле единственной школы Двенадцатого дистрикта. В открывшемся взгляду Рона помещении было такое количество народу, и стоял такой невообразимый гвалт, что только напиравшие сзади другие ученики удержали его от того, чтобы развернуться и выбежать обратно на улицу. Раньше он никогда не бывал в маггловских школах – до одиннадцати лет родители учили Рона дома, и теперь он понял, что это, возможно, было к лучшему. Школа Двенадцатого дистрикта даже близко не была похожа на Хогвартс.
«Неужели есть шанс, что никто из них не заподозрит, что я – это совсем не я?» – думал Рон, оглядывая несмолкающую толпу учеников в холле.
В предыдущие несколько дней Хеймитч очень подробно инструктировал Рона, но тот все равно считал, что из этой затеи ничего не выйдет. Как можно выдавать себя за другого человека без Оборотного зелья или хотя бы зелья изменения голоса? А именно это и нужно было сделать Рону по плану Хеймитча и Плутарха – выдать себя за Рональда Брэдфилда, сына Джорджа Брэдфилда, хозяина магазина изделий из овечьей шерсти. Джордж считался одним из самых состоятельных людей дистрикта даже среди торговцев, наравне с пекарем Мелларком и мясником Клеменсом. Ведь одежда из теплой шерсти в Двенадцатом дистрикте с его холодной зимой и затяжной осенью была нужна не меньше, чем хлеб и мясо.
Хеймитч выбрал сына Брэдфилда по двум причинам: во-первых, из-за имени, а во-вторых, по словам ментора, тот был здорово похож на Рона. Конечно, не один в один, и над внешностью Рона пришлось слегка поработать перед тем, как «вывести в свет». Ему обрезали отросшие за время лесных скитаний вихры, сделав стрижку, какую обычно носил младший Брэдфилд, дали очки с прямоугольными стеклами без диоптрий и велели не сбривать щетину. После этого Рон признал, что он и впрямь сделался весьма похожим на фотографию крепкого рыжеволосого парня, которая стояла на каминной полке в гостиной дома Брэдфилдов.
Рон не знал, каким образом Хеймитчу удалось договориться с Брэдфилдами о «подмене», но при встрече с ними он сразу понял, что заклинание изменения памяти для этого не использовалось. В последние две недели Рональда Брэдфилда объявили заболевшим, так что в школу он не ходил и на улицах дистрикта не появлялся. Впрочем, когда Рона привели в его новый дом, выяснилось, что его «двойник» вроде бы и впрямь болен – во всяком случае, за все время он ни разу не вышел из своей комнаты.
С первого же дня Хеймитч и Брэдфилд-старший вплотную занялись подготовкой Рона к новой жизни. Сначала его заставили выучить все то, что проходили в школе Двенадцатого – уже, в общем-то, известную ему по рассказам Китнисс и Гейла историю Панема и теорию горнодобывающей промышленности. Потом Хеймитч принялся «знакомить» Рона с друзьями и одноклассниками Брэдфилда, украдкой показывая их на улице и разъясняя, как с кем себя вести. В общем, к концу второй недели подготовки Рону почти удалось почувствовать себя другим человеком.
Однако как только Рон переступил порог школы, его внезапно охватил страх. Ему показалось, что все взгляды находившихся в то время в холле учеников прикованы к нему, и все эти дети в курсе того, что он – самозванец. Рон глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться, и мысленно произнес: «Никому нет до тебя дела, Рональд Брэдфилд. Все заняты своими разговорами, на тебя никто не смотрит. В дистрикте сейчас тяжелая ситуация, всем не до тебя. Сейчас ты спокойно зайдешь в класс, а там будут Пит и Китнисс. И Мадж...» Мадж являлась основной причиной того, что Рон сразу с легкостью согласился принять участие в авантюре Хеймитча – школа Двенадцатого была единственным шансом увидеться с дочкой мэра до Жатвы.
Рон решительно пробрался сквозь толпу учеников и поднялся на второй этаж, где согласно полученным от Хеймитча инструкциям, должен был находиться его класс.
– Здорово, Рональд! – прокричал кто-то сзади, с силой хлопнув Рона по плечу. Рон замер на пороге класса, окончательно поняв, что назад пути нет, и теперь придется играть чужую роль до конца.
– Привет, Майлз! – хрипло ответил он, поворачиваясь к приятелю Брэдфилда, которого Хеймитч показал ему пару дней назад в Котле. Майлз стоял, засунув руки в карманы и с какой-то полуулыбкой-полуухмылкой смотрел на Рона. Никаких признаков подозрительности во взгляде «одноклассника» Рону увидеть не удалось, и это позволило ему слегка успокоиться.
– Смотрите-ка, кто к нам пришел! – заорал Майлз куда-то в глубь классной комнаты, и стоявшие там двое ребят разом обернулись. – Это же сам Рональд Брэдфилд!
– Рональд! – хором воскликнули двое крепко сложенных темноволосых парней. Это были близнецы Гарольд и Арнольд Фишеры, тоже друзья Брэдфилда. – Ну надо же, а в то воскресенье в Котле говорили, что ты подхватил воспаление легких и чуть ли не при смерти валяешься! Реджи даже начал принимать ставки на то, дотянешь ли ты Жатвы! Пришлось немного подправить ему физиономию.
– Я в порядке! – Рон старался, чтобы его голос звучал небрежно и чуть грубовато, как учил его Хеймитч.
Перебросившись парой слов с приятелями Брэдфилда, Рон почти совсем расслабился: похоже, никто и не думал подозревать его в чем-то. Пит и Китнисс были в курсе планов Хеймитча и потому никакого удивления не выказали, а лишь сдержанно поздоровались. У Мелларка с Брэдфилдом отношения всегда были нейтральными.
Рон оглядел классную комнату в поисках свободного места. Хеймитч говорил, что Брэдфилд обычно предпочитал сидеть в одиночестве на задней парте. Близнецы Фишеры всегда держались вместе, а Майлз на уроках предпочитал общество Джулии Клеменс, дочери мясника Клеменса. Привычка Брэдфилда пришлась Рону по душе – по крайней мере, хотя бы на уроках ему не придется ни с кем общаться.
Пробираясь между толпящихся в проходе учеников к самому дальнему ряду, Рон на секунду остановился, и внезапно почувствовал, как его сердце ухнуло куда-то вниз. На него во все глаза смотрела Мадж Андерси. Дочка мэра сидела на одну парту дальше Пита и Китнисс, и соседа у нее тоже не было. Глаза Мадж и Рона встретились лишь на одно короткое мгновение, но он не мог не заметить плескавшееся в них удивление, смешанное с откровенным ужасом. Конечно, она сразу узнала его! Ведь Мадж-то видела его совсем близко тогда, в подвале, и прекрасно помнила его голос. И она моментально поняла, что он никакой не выздоровевший Рональд Брэдфилд, а Рон Уизли, один из четверки волшебников. Вот только ей о планах Хеймитча никто не докладывал, и она была порядком напугана появлением "новенького" в их классе. Рон в нерешительности замер, а Мадж, густо покраснев, уставилась в парту. Откуда-то слева послышался свист и веселый хохот.
– Смотри-ка, Рональд, а дочка мэра, похоже, на тебя запала! – воскликнул Майлз. – Ладно тебе, все знают, что ты к ней неровно дышишь! Давай, не упусти свой шанс, замути с ней – глядишь, и тебя освободят от Жатвы!
– Заткнись! – бросил Рон, ткнув Майлза кулаком в плечо, и решительно сел на свободное место рядом с Мадж под дружный хохот приятелей Брэдфилда. Мадж покраснела еще сильнее и, раскрыв учебник по истории Панема, спрятала лицо за ним.

***
Через несколько дней Рон вполне освоился в своей новой компании. Окончательно поняв, что никто не собирается его разоблачать, он почувствовал себя увереннее. Приятели Брэдфилда оказались, в общем-то, хорошими парнями, хотя и слегка высокомерными, как и многие дети торговцев. Мадж так и не узнала, что Рон делает в школе Двенадцатого – Хеймитч строго-настрого запретил упоминать где-либо вслух о своей настоящей личности. Рон продолжал сидеть с ней за партой, что послужило причиной постоянных подколок со стороны Майлза и близнецов. Пит украдкой рассказал о том, что как раз перед тем, как заболеть, Брэдфилд фактически спас Мадж: на нее во дворе набросилась голодная бродячая собака из тех, что вечно околачивались возле служебного входа в школьную столовую, и Рональд прибил ее палкой. С тех пор все стали считать, что Брэдфилд неравнодушен к дочке мэра, хотя той псины, не раз кусавшей учеников, побаивались все и вообще-то были благодарны однокласснику за избавление.
Несколько раз Рон пытался просто поболтать с Мадж, но она либо отмалчивалась, либо отвечала односложно, будто бы боясь о чем-то проговориться, и все время сильно краснела. Рон чувствовал, что она очень напугана, но ничего поделать не мог. Он лишь пообещал себе, что перед Жатвой непременно расскажет ей всю правду про план Хеймитча, что бы он там ни запрещал.
Было и еще одно дело, которое Рон дал себе зарок выполнить перед тем, как отправиться на Арену. Каждый вечер он сидел за одним столом с семьей Брэдфилдов и постоянно чувствовал на себе тяжелые взгляды миссис Брэдфилд и двоих старших братьев Рональда. Едва поужинав, Рон старался как можно быстрее смыться из-за стола к себе в комнату, чтобы лишний раз не встречаться с членами «своей» семьи. Рональд Брэдфилд был очень тяжело болен – близнецы Фишеры не ошиблись, у него действительно было воспаление легких, причем в настолько запущенной форме, что вылечить его средствами из местной аптеки не представлялось возможным. Родители и братья наверняка уже мысленно прощались с Рональдом, и вид живого и здорового Рона Уизли, отдавался в их сердцах нестерпимой болью. А Рон мог лишь тихо скрипеть зубами от бессилия и просить Мерлина о том, чтобы младший сын Брэдфилдов дотянул до Жатвы. У него был припасен пузырек с зельем, которое поставило бы Рональда на ноги в два счета, и он, конечно, с радостью напоил бы им больного, если бы не чертово обещание, данное Хеймитчу. Но Рон поклялся себе, что перед Жатвой непременно даст Брэдфилду это лекарство. Что бы ни сказал потом на это Хеймитч.

***
– Рональд! – Джордж Брэдфилд окликнул Рона как раз в тот момент, когда тот, в очередной раз наскоро покончив с ужином, спешил удалиться в свою комнату. – Подожди! – Рон послушно замер посреди коридора. – Я хотел спросить тебя... – Брэдфилд слегка запыхался, догоняя Рона.
– Да, мистер Брэдфилд? – произнес Рон, стараясь быть вежливым. На самом деле ему не терпелось добраться до своей комнаты, чтобы наконец остаться одному. Чем меньше дней оставалось до Жатвы, тем тяжелее ему было сидеть вечерами за столом с семьей Брэдфилдов.
– Рон... – нерешительно продолжил Джордж. – Я хотел... прости, я знаю, что Хеймитч запретил, но я просто не смогу отпустить тебя на Жатву так и не узнав... Какая твоя настоящая фамилия, та, которую ты носил в мире волшебников? Хеймитч велел не расспрашивать тебя ни о чем, но, поверь, для меня это очень важно!
На несколько минут в коридоре воцарилось напряженное молчание. Рон усиленно раздумывал над тем, что случится, если он сейчас скажет Брэдфилду правду. Хеймитч разозлится, если узнает, но в конце концов, какое ему дело до Хеймитча? А Рону уже было откровенно любопытно, чем вызван такой острый интерес Брэдфилда.
– Уизли, – произнес наконец Рон. – Моя фамилия Уизли, мистер Брэдфилд.
Джордж Брэдфилд быстро вытер рукавом рубашки выступившую на лбу испарину и глубоко вздохнул.
– Уизли... – эхом повторил он. – Я догадывался, но все равно... этого не может быть... хотя тогда понятно...
– Вам что, знакома эта фамилия? – Рон, казалось, уже пожалел о том, что сболтнул лишнего.
– Знакома... Ты даже не представляешь себе, насколько она мне знакома, мой мальчик! Мы можем поговорить где-нибудь наедине, к примеру, в моей комнате? Да, лучше всего в моей комнате. Я должен рассказать и показать тебе кое-что.
– Да, конечно, – пробормотал Рон. Встревоженный и заинтригованный одновременно, он проследовал по коридору за мистером Брэдфилдом.
Зайдя в свою спальню, мистер Брэдфилд жестом указал Рону на свободное кресло, а сам подошел к комоду и, выдвинув верхний ящик, принялся суетливо копаться в сложенных там вещах.
– Где же, где же она? – бормотал он. – А впрочем... это, наверное, неважно! – Брэдфилд внезапно прекратил поиски и резко опустился в кресло напротив Рона. – Уизли... надо же... я думал об этом все время с того момента, как ты появился в моем доме, но Хеймитч приказал молчать...
– В чем дело, мистер Брэдфилд? – решительно спросил Рон, которому порядком надоело слушать нервное бормотание «отца». Несмотря на то, что его все еще раздирало любопытство,он уже сотню раз пожалел о том, что не удержал язык за зубами.
– Ах... Я ведь сам, можно сказать, из рода Уизли, Рон, – выпалил Брэдфилд. – Я понимаю, что это звучит так, будто я спятил, – поспешно добавил он в ответ на ошеломленный взгляд Рона. – Но тем не менее, это так. Хеймитч сказал, что ты попал сюда из прошлой эры, значит... тебе должен был быть знаком Чарли Уизли?
– Так звали одного из моих старших братьев, – кивнул Рон, изо всех сил стараясь не дать волю захлестнувшим его эмоциям. – Но причем тут он? Он погиб двести лет назад, сражаясь против Волдеморта! – тут Рон внезапно понял, что не имеет ни малейшего понятия том, что случилось с его близкими во время катастрофы. Он внушил себе, что они все погибли и заставил себя не думать о прошлом, но что если это не так? Ведь каким-то волшебникам удалось спастись, так почему бы среди них не оказаться его друзьям и родственникам?
– Нет, Рон, Чарли не погиб, – покачал головой Брэдфилд. – Не погиб тогда, я имею ввиду, сейчас его, конечно, уже нет в живых. Истории о событиях второй эры, в особенности тех, в которых принимали участие Уизли, передаются в нашей семье из уст в уста. А Чарли Уизли – мой прапрадед. Когда Хеймитч рассказал мне о волшебнике из прошлого, очень похожего на моего сына, я сразу подумал об Уизли и вспомнил Чарли.
– Значит, Хеймитч рассказал вам всю правду? – недоуменно поинтересовался Рон. – Но почему тогда он велел мне молчать?
– Потому что Капитолий нынче отрастил себе слишком уж большие уши. Но в моем доме «жучков» нет, уж в этом я уверен.
– А вы – волшебник?
– Да. Я знаю, что ты сейчас спросишь, и отвечу сразу: да, я из тех счастливчиков, которым удалось избежать участия в Голодных Играх. Все те годы, когда я был в подходящем для них возрасте, в дистрикте находились другие волшебники, и Жатва меня так и не выбрала. Моя жена – маггла, и все три сына, по счастью, оказались лишенными магических способностей. Ты не представляешь, с каким страхом я ожидал их двенадцатилетия, боясь, что у кого-то из них проявится сила!
– Вы начали говорить про Чарли, – осторожно напомнил Рон, когда Брэдфилд умолк.
– Да-да, конечно, – поспешно произнес он. – Собственно, когда я рылся в ящике комода, я пытался отыскать его фотографию – у меня случайно сохранилась одна. Но куда-то она подевалась... Впрочем, я надеюсь, ты поверишь мне и так! Чарли Уизли удалось спастись в своей жизни как минимум дважды. В первый раз – после великой катастрофы. А во второй – после бунта дистриктов против Капитолия. Чарли был одним из тех, благодаря кому на разрушенной земле возник Капитолий, и он же был одним из предводителей восстания, направленного на свержение капитолийской власти. После того как сопротивление было сломлено, Чарли удалось не попасть в лапы миротворцам, а укрыться в разрушенном Тринадцатом дистрикте вместе со своей семьей. Ты ведь слышал о Тринадцатом, верно? Тогда там, конечно, правила не Койн, а какой-то из ее предшественников. Его звали Грант, если мне не изменяет память. Он, как и Койн, был магглом, волшебников не очень-то любил, но вместе с тем пытался всячески использовать в своих целях. К примеру, он узнал, что до катастрофы Чарли работал в драконьем питомнике, и начал требовать, чтобы тот путем какого-нибудь хитрого скрещивания видов ныне живущих существ вывел ему дракона.
– Что за бред! – не удержался Рон.
– Ну, ты же знаешь, как магглы воспринимают волшебников! Грант принялся грозить, что выгонит его семью из Тринадцатого. Но Чарли был умным и хитрым: он делал вид, что проводит какие-то эксперименты, пытаясь вырастить дракона, а сам, в основном, просто игрался с воспламеняющими заклинаниями. Причем, самому Гранту от его опытов больше всего и доставалось. Ох и потешались же все волшебники Тринадцатого над этим спектаклем!
К сожалению, Чарли уже тогда был не молод даже для волшебника, и долго это продолжаться не могло. В конце концов он умер, в Тринадцатом сменился «президент», и Уизли вскоре все же выгнали из дистрикта. Вообще, оттуда старались по возможности изгонять всех волшебников, которые не хотели быть полезными повстанцам. Сын и дочь Чарли вместе со своими семьями бежали в ближайший Двенадцатый дистрикт. Будучи волшебниками, им удалось пристроиться там и легализоваться так, что власти не признали в них беженцев. Но после этого над потомками Уизли и Брэдфилдов – такую фамилию дочь Чарли получила после свадьбы – дамокловым мечом нависла перспектива быть выбранными Жатвой.
Все время, пока Джордж Брэдфилд рассказывал эту невероятную историю, Рон сидел в кресле неподвижно со скрещенными на груди руками, опустив голову и уставившись в одну точку. Во время их беседы его посещало много разных мыслей, вплоть до того, что все это очередная выдумка Хеймитча ради того, чтобы окончательно склонить Рона на их сторону и заставить послушно плясать под дудку Плутарха. Ну не могло так совпасть, чтобы этот Брэдфилд случайно оказался праправнуком Чарли! Но с другой стороны... Хеймитч не мог знать про драконов! Да и вообще не мог ничего знать про семью Уизли, кроме того, что рассказывал сам Рон, а он почти ничего и не рассказывал! А значит... значит, Чарли действительно довелось пожить в третьей эре, принять участие в создании нового мира и стать одним из организаторов восстания? И теперь ему, Рону, предстоит фактически продолжить дело брата?
___________________________________

Гарри шел за толпой горожан к центральной площади Одиннадцатого дистрикта, крепко сжимая руку Джинни, словно опасаясь, что его спутница куда-нибудь денется. Он постоянно повторял про себя одни и те же ободряющие слова, произнесенные на прощание их временными «приемными родителями». Эти слова худо-бедно помогали не давать воли противному липкому страху, то и дело стремившемуся завладеть рассудком. «Мы верим в вас!» – так звучала фраза, сказанная в унисон Кевином и Морой Дэйбрейками, когда они, все четверо, стояли на пороге дома, готовые отправиться на Жатву.
Кевин и Мора стали семьей Гарри и Джинни с того самого утра, когда товарный поезд доставил Плутарха и двоих юных волшебников в Одиннадцатый дистрикт. Родные дети Дэйбрейков скончались несколькими днями раньше от так называемой овечьей лихорадки, болезни выкосившей недавно, по словам Хевенсби, добрую треть Одиннадцатого и почти четверть соседнего, Десятого дистрикта. Гарри ожидал застать родителей совершенно убитыми горем, однако для людей, только что потерявших близких, те держались весьма неплохо. В их глазах, во всяком случае, не было той пугающей пустоты и обреченности, коей веяло от большинства людей, встреченных друзьями ранее. Неожиданных «постояльцев» Дэйбрейки приняли, как показалось Гарри, даже радушно. А через несколько часов общения и он, и Джинни поняли нечто такое, что повергло их в совершеннейшее недоумение и даже порядком напугало – ни Мора, ни Кевин никогда не подвергались заклятию Забвения. То есть получалось, что они согласились принять участие в плане Хевенсби добровольно и знали обо всём? Но ведь Плутарх говорил, что эти простые бедняки из Одиннадцатого дистрикта были выбраны им по той же причине, по которой Рон попал к Брэдфилдам, а Гермиона – к Трэверсам: из-за отдалённого сходства с родными детьми этих людей. Впрочем, буквально на следующий день загадка разрешилась.
Дэйбрейки были из тех отчаянных смельчаков, что участвовали в организации бунта, вспыхнувшего в Одиннадцатом дистрикте в разгар прошлогодних Голодных Игр. По законам Панема революционеров должны были казнить, но власти, как обычно, не поскупились на фантазию и придумали им более изощренное наказание. Они разбомбили квартал, в котором жили Дэйбрейки, не тронув лишь один единственный дом, принадлежавший семье Моры и Кевина. Он так и остался стоять в гордом одиночестве, как маяк посреди моря обломков, в назидание жителям дистрикта. Из пятерых детей Моры и Кевина миротворцы отправили на виселицу троих младших, оставив в живых старших мальчика и девочку, которые уже тогда были заражены овечьей лихорадкой. Тем не менее, ни потеря детей, ни вид сровненных с землей домов не умерили революционного пыла Дэйбрейков. Мора и Кевин были почти искренне рады появлению в их доме Гарри и Джинни, представленных Плутархом партизанами-революционерами, которые согласно тайному стратегическому плану должны быть отправлены на Голодные Игры. Ни о волшебниках, ни о настоящем плане Хевенсби Дэйбрейки даже не догадывались. По настоянию Плутарха Гарри и Джинни они ни о чем не расспрашивали.
Эта часть плана Хевенсби выглядела почти идеальной, так что за судьбу Гарри и Джинни до их отъезда в Капитолий можно было особо не волноваться. К Дэйбрейкам в дистрикте относились по-разному: радикально настроенные горожане восхищались их стойкостью, другие считали их сумасшедшими и старались не приближаться к остаткам квартала, в котором стоял дом Моры и Кевина. Но никто из жителей Одиннадцатого никогда не удивился бы тому, что Дэйбрейки-младшие вызвались добровольцами на Квартальную Бойню.

***
На центральной площади Одиннадцатого дистрикта собиралась толпа. Люди стекались равномерно со всех сторон и вставали позади тех, кто уже занял места перед сценой. Все прибывавшие двигались с одинаковой скоростью, друг за другом, словно полк солдат, которому разрешили перейти с марша на обычный шаг. Мужчины в большинстве своем смотрели прямо верёд, а женщины – себе под ноги, тщетно пытаясь спрятать заплаканные лица. Впрочем, некоторые и не скрывались.
Гарри и Джинни вызвали в этой серой толпе горожан небольшое удивление, настолько, насколько у большей части этих людей вообще можно было вызвать какие-то эмоции, кроме отчаяния. «Дэйбрейки-младшие», в отличие от остальных, не стали останавливаться позади толпы, а принялись осторожно пробираться ближе к сцене. Другие жители дистрикта, наоборот, стремились держаться подальше от страшных стеклянных шаров, решавших судьбы тех, чьи имена были написаны на бумажках. Встать поближе к трибуне Гарри и Джинни напутствовал Плутарх – чем быстрее они окажутся на сцене после объявления трибутов, тем меньше будет времени у кого бы то ни было на то, чтобы пытаться что-то сообразить. В тот год церемония прощания для трибутов была урезана до минимума – сразу после Жатвы миротворцы запихнут их в машину и увезут на вокзал.
Ни Гарри, ни Джинни практически не слышали торжественной речи, которую произносила стоявшая на сцене женщина в длинном блестящем платье с ярким макияжем, но очень грустными глазами. Волшебники не отрывали глаз от стеклянных шаров, в каждом из которых лежало по две бумажки. Весь мир в тот момент для Гарри и Джинни был сосредоточен на этих сосудах, в которые ведущая вот-вот запустит руку. И тогда пути назад уже не будет.
Джинни так и не услышала имени с вытянутой из шара бумажки, громом прозвучавшее в повисшей над площадью гробовой тишине. Она лишь почувствовала, как стоявшая позади нее женщина обреченно вздохнула и сделала шаг вперед. Но Джинни так и не дала ей отделиться от толпы.
– Я доброволец, – услышала Джинни свой собственный голос и в несколько шагов достигла сцены.
Несколько секунд на площади держалась всё та же звенящая тишина. Женщина за трибуной замерла с бумажкой в руке, во все глаза глядя на Джинни, за спиной которой уже словно из-под земли выросли два миротворца. Но в следующий момент она взяла себя в руки.
– У нас есть доброволец. Отлично, – произнесла ведущая бесцветным голосом. – Как вас зовут?
– Джинни Дэйбрейк, – отчеканила Джинни. На самом деле умершую дочь Дэйбрейков звали Дженнифер, но кто вспомнит такие подробности в день Жатвы?
– Чудесно, мисс Дэйбрейк, встаньте сюда, – все так же без эмоций скомандовала женщина. – Теперь мужчины.
Гарри все это время едва сдерживал себя, чтобы не выбежать вперёд раньше, чем следовало. Его сердце бешено колотилось в тот момент, когда Джинни поднималась на сцену и представлялась. Лишь только прозвучало имя трибута из второго стеклянного шара, как Гарри, быстро выкрикнув «Я доброволец!», почти бегом бросился к сцене, словно боясь, что выбранный Жатвой мужчина опередит его.
– Меня зовут Гарри Дэйбрейк, – Гарри поспешил представиться до того, как женщина у стеклянного шара спросила его имя.
– Тоже Дэйбрейк, замечательно, – на этот раз удивление горожан длилось всего несколько секунд, так как к сцене уже спешили миротворцы, готовые увести трибутов в Дом Правосудия. – Вы брат и сестра? – успела спросить ведущая.
– Да, – хором ответили Гарри и Джинни.
В следующий момент к ним приблизились миротворцы, заслонив новоиспеченных трибутов ото всё еще хранившей изумлённое молчание толпы, и оттеснили их к дверям Дома Правосудия. Столь же быстро, не успев разглядеть вокруг себя ничего, кроме белых мундиров миротворцев, Гарри и Джинни вывели из здания через заднюю дверь и посадили в поджидавшую их машину. Еще через минуту там же оказались мужчина и женщина, вместо которых «Дэйбрейки» вызвались добровольцами. Джинни тут же сообразила, в чем дело, и даже заставила себя улыбнуться им, а сердце Гарри пропустило удар, прежде чем он успел вспомнить, что несостоявшиеся трибуты автоматически стали их менторами.

***
В нескольких сотнях миль от того двора Дома Правосудия, из которого тронулась в путь машина с Гарри и Джинни, Рон и Гермиона вызвались добровольцами вместо Китнисс и Хеймитча. У жителей Двенадцатого Дистрикта, в отличие от их «соседей» появление внезапных добровольцев вызывало не восхищенное удивление, а настоящий шок. В первую очередь они никак не ожидали увидеть среди них Рональда Брэдфилда, сына известного всем предпринимателя, которому даже на тессеры подписываться никогда не было нужды. На этом фоне появление на сцене Гермионы Трэверс заметили лишь потому, что ожидали увидеть на ее месте Китнисс. О том, что дочь жителей самого бедного в Шлаке квартала когда-то звали не Гермионой, а Эрикой, никто не вспомнил – тут план Хеймитча и Плутарха сработал на сто процентов. Представление, разыгравшееся на площади Двенадцатого дистрикта, не оставило равнодушными даже миротворцев – минуты три они стояли неподвижно, хотя по распоряжению начальства должны были заслонить трибутов от толпы сразу, как только те окажутся на сцене. До того, как скрыться за дверями Дома Правосудия, Рон и Гермиона успели заметить, что Хеймитч, все время Жатвы внимательно наблюдавший за миротворцами, облегченно вздохнул.
Несмотря на шок, миротворцы все еще помнили распоряжение не церемониться в этом году с трибутами Двенадцатого, поэтому Рона и Гермиону почти силой втолкнули в машину вместе с Питом, Китнисс, Эффи Бряк и Хеймитчем. Машина рванула с места до того, как все успели как следует разместиться на сидении, и от резкого толчка все повалились друг на друга. Доли секунды хватило Рону и Гермионе, чтобы заметить блеснувшие на запястье Хеймитча часы. В следующий момент он быстро одернул рукав пиджака и бросил на трибутов предостерегающий взгляд.
Устроившись на сиденье, Гермиона попыталась осмыслить только что увиденное. Часы на запястье Хеймитча, которые тот так тщательно скрывал под пиджаком, принадлежали Плутарху Хевенсби. Это были те самые часы с сойкой-пересмешницей, которые Плутарх носил постоянно. Гермиона никак не могла их спутать, потому что буквально сутки назад ей довелось рассмотреть их в деталях. Тогда Хевенсби пришел к ней с просьбой сделать его часы многоразовым порталом из Капитолия в Двенадцатый Дистрикт и обратно.
– Я, к сожалению, умею создавать только одноразовые, – грустно произнес Плутарх. – Но в нашем нынешнем положении может возникнуть ситуация, когда на создание портала просто не будет времени, поэтому я хочу иметь постоянное «средство передвижения».
– Разве это не опасно? – удивленно спросила Гермиона. – Появление нового портала ведь отследить куда легче, чем аппарацию.
– Их создание отслеживается в Капитолии, но не в дистриктах, – объяснил Хевенсби. – Сноу в последнее время не очень-то осторожен, но это нам только на руку. О появлении нового портала в Капитолии не узнают, а значит, и перемещение с его помощью отследить не смогут. А то боюсь, моя слишком частая в последнее время аппарация между Капитолием и дистриктами может привлечь ненужное внимание.
Гермиона создала портал, который позволял перемещаться между Капитолием и Двенадцатым дистриктом неограниченное число раз и к тому же был настроен так, что без «хозяина» работать не мог. То есть если бы часы попали в руки к постороннему, то единственное, что у него получилось бы сделать с их помощью – это узнать время. Воспользоваться ими как порталом можно было только вместе с Плутархом.
Кое-как справившись с накатившем волнением, Гермиона встретилась взглядом с Роном. Он еле заметно кивнул. Он тоже успел заметить часы и понял, что с ними в машине едет вовсе не Хеймитч, а Плутарх Хевенсби, выпивший Оборотного Зелья. У Плутарха не было никаких причин отдавать Хеймитчу свой портал, которым тот, к тому же, не смог бы воспользоваться. Так вот почему там, на площади, Хеймитч все время смотрел на миротворцев! Это был не Хеймитч, а Плутарх, который со спрятанной в рукаве волшебной палочкой внушал стражам порядка, что всё идет по плану, ничего странного не происходит.
Вскоре машина притормозила у вокзала. Трибуты вместе с менторами все так же под конвоем из десятка миротворцев погрузились в поезд.
– Уф-ф, – выдохнул «Хеймитч», опускаясь на мягкий диван в купе трибутов. – Здесь можно говорить – поезд, как и тренировочный центр в Капитолии, не прослушивается. Считается, что трибуты вправе сохранять в тайне все свои планы по поводу поведения на арене. Всё равно они все в ловушке.
– Ты хочешь сказать, «мы в ловушке», – поправила его Гермиона.
– Мы, надеюсь, что нет, – ответил «Хеймитч». – Впрочем, теперь многое зависит от вас.
– Плутарх, тебя в Капитолии не хватятся? – поинтересовался внезапно Пит, которому Рон уже успел шепнуть, что с ними не Хеймитч. – Ты, как-никак, – Главный Распорядитель.
– Сейчас там все заняты перевариванием зрелища, разыгравшегося только что в Одиннадцатом и Двенадцатом дистриктах, – махнул рукой Хевенсби. – Не до меня им. Но я всё равно долго тут не пробуду – сейчас аппарирую обратно в Двенадцатый за Хеймитчем, а потом дождусь, когда закончится действие Оборотного Зелья и вернусь в Капитолий. Вот только сделаю себе еще один портал, а то аппарировать в поезд, идущий на скорости двести миль в час, мне как-то не хочется, – с этими словами он извлёк из кармана пиджака авторучку.
– Помочь тебе? – предложила Гермиона.
– Ну нет, с одноразовым, хоть и с переменными координатами, я уж как-нибудь справлюсь, – проворчал Хевенсби.

***
Ночью Рон и Гермиона лежали на диванах в своем купе и думали каждый о своем. Заснуть ни у того, ни у другой не получалось. К тому времени Хевенсби уже принял первоначальный облик и отбыл в Капитолий, а Хеймитч отправился в своё купе, где впервые за последние несколько месяцев позволил себе опрокинуть стакан коньяка. Эффи Бряк тоже была у себя и давно мирно спала. Ей события минувшего дня дались легче всех – Хевенсби поработал с ее памятью заранее. Даже во время Жатвы никакого шока она испытала – ей просто внушили, что добровольцы должны спасти Китнисс и Пита.
Рон вспоминал Двенадцатый дистрикт, с некоторым удивлением ловя себя на том, что мрачный городок успел стать для него домом. Из головы никак не шел последний разговор с миссис Брэдфилд, который состоялся несколькими часами ранее. До той поры Рон общался, в основном, с мистером Брэдфилдом, а с его женой заговорить не решался. Но перед Жатвой ему нужно было исполнить некогда обещанное самому себе – дать миссис Брэдфилд зелье, которое сможет вылечить ее смертельно больного сына. Рон не знал, как ему разговаривать с ней, и потому хотел решить всё быстро. Рано утром он спустился в гостиную, где миссис Брэдфилд, как обычно, накрывала стол к завтраку, и быстро протянул ей зажатый в кулаке маленький флакон, прошептав: «Пожалуйста, напоите им Рональда! Это вылечит его». Миссис Брэдфилд растерянно посмотрела на Рона, не решаясь взять у него флакон.
– Возьмите же, миссис Брэдфилд! – настойчиво повторил Рон. – Это поможет, честное слово!
– Возьми, Мелани, – послышался сзади голос мистера Брэдфилда. Ни Рон, ни миссис Брэдфилд не слышали, как он зашел в гостиную. – Перцовая настойка? – поинтересовался он у Рона.
– Усиленный вариант, – кивнул он. – Воспаление лёгких лечит в считанные минуты.
– Спасибо тебе! – смахнув рукой слезу, мистер Брэдфилд обнял Рона так крепко, что тот секунду не мог дышать. – Если бы я только мог отблагодарить тебя как-то еще!..
– Вы отблагодарите меня, если дадите это Рональду как можно скорее, – ответил Рон. – Я слышал вчерашний приговор доктора, так что, по-моему, лучше не медлить.
– Да, конечно, – с этими словами оба Брэдфилда поспешили на второй этаж.
Двумя часами позже, перед тем, как отправиться на центральную площадь, миссис Брэдфилд позвала Рона к себе в комнату.
– Рон, я не знаю, как благодарить тебя за лекарство, – произнесла она со слезами на глазах. – Рональду полегчало сразу же, как он его принял. Жар прошел, и он смог заснуть. Я уже опасаюсь, что скажет завтра доктор, ведь вчера он предупреждал, что до Жатвы Рональд, вероятнее всего, не дотянет. Я понимаю, что это нельзя назвать благодарностью за то, что ты сделал для нас, но все же, вот, возьми! – с этими словами она достала из кармана рубашки маленький блестящий предмет и протянула его Рону. – Я думаю, если кто-то и достоин носить его, то это ты. Тем более, трибутам положено иметь амулеты.
Рон, не веря своим глазам, рассматривал подарок. Это было массивное серебряное кольцо в виде дракона, пожирающего собственный хвост. На голове дракона была выгравирована едва заметная буква «W». Рон сразу узнал кольцо. Талисман Чарли, который тот раздобыл где-то в Румынии во времена работы в драконьем заповеднике и с тех пор носил, не снимая. Рон осторожно надел кольцо на средний палец левой руки, так же, как когда-то носил его Чарли. Оно было ему в самый раз.
– Спасибо, миссис Брэдфилд! – произнес Рон, поднимая на нее глаза. – Это самый лучший подарок, который я когда-либо получал.
– Я верю в тебя! – прошептала миссис Брэдфилд, и ее глаза наполнились слезами.
На церемонии Жатвы миссис Брэдфилд, не стесняясь, плакала навзрыд. Рона она уже считала своим родным сыном.
Перед тем, как скрыться за дверями Дома Правосудия, Рону удалось в последний раз встретиться взглядом с Мадж. Она не плакала, но была очень бледна. В тот момент она все еще надеялась, что им удастся нормально попрощаться, не зная, что условия были изменены. Накануне вечером они с Роном исступлённо целовались в беседке в саду дома Брэдфилдов, пытаясь запомнить каждую чёрточку друг друга. Тогда Мадж заставила Рона поклясться, что он непременно вернётся.
Теперь, лёжа ночью в купе без сна, Рон вертел на пальце кольцо Чарли и думал попеременно то о Мадж, то о семье Брэдфилдов.
А мысли Гермионы занимал только Гейл. В день Жатвы Трэверсы были все так же холодны и безучастны. Они вместе молча дошли до центральной площади и молча стояли в толпе до объявления трибутов. Когда Гермиона вызвалась добровольцем, миссис Трэверс все же тихо охнула, но скорее от удивления, чем от горя. Казалось, что она была уже не в состоянии испытывать горе. Оказавшись на сцене, Гермиона со спрятанной в рукаве палочкой быстро произнесла невербальное заклинание, после которого глаза "родителей" сделались совсем безучастными. Трэверсы больше не считали Гермиону своей дочерью и вообще больше не знали о том, что у них были дети. «Надеюсь, никто не придет к ним посочувствовать, – с опаской подумала Гермиона. – Ну ладно, в крайнем случае подумают, что они окончательно лишились рассудка».
А вот с Гейлом за те дни, что Гермиона, разлучённая с друзьями, провела в Чёрном тупике, они очень сблизились. Они старались видеться всякий раз, когда ему удавалось выкроить свободную минутку. В такие моменты Гейл выглядел абсолютно спокойным, хотя Гермиона чувствовала, что его снедает тоска. Он проводил время с Гермионой и уже мысленно прощался с ней.
– Ты справишься. Я верю в тебя! – это всё, что смог Гейл заставить себя произнести утром перед Жатвой. На самом деле ему хотелось сказать ей ещё очень многое.

____________________________
Пит и Китнисс проснулись одновременно. Было еще очень рано, солнце едва поднялось над горизонтом, и до прибытия в Капитолий оставалось несколько часов. Но менторы Двенадцатого дистрикта больше спать не могли. Китнисс было очень страшно. Это чувство пришло к ней в момент, когда тронулся поезд, и с тех пор так и не отпускало, несмотря на то, что ночью ей все-таки удалось уснуть. Пит не оставлял ее ни на секунду и, как мог, успокаивал, хотя и ему тоже было здорово не по себе. Только объятия Пита и позволяли ей не сойти с ума в тот же вечер. Оба осознавали, что на Жатве они все – и Китнисс, и Пит, и Хеймитч, и их родственники – перешагнули некую грань, из-за которой пути назад больше не было. Чем бы ни обернулся в итоге план Хевенсби, Панем никогда больше не будет прежним. Впрочем, в чем заключался тот самый план Хевенсби, все равно никто так и не знал.
Поняв, что заснуть уже не удастся, Китнисс и Пит оделись и вышли в коридор, чтобы постоять немного у окна, глядя на проносящиеся мимо пейзажи. Впрочем, это тоже не успокаивало. Каждая миля, приближавшая их к Капитолию, лишь усиливала волнение обоих.
– Вы что-то сегодня рано, – раздался сзади голос Хеймитча.
– Ты тоже, – не оборачиваясь, хором ответили Пит и Китнисс.
– Я привык к такому режиму за последние полгода.
– А мы-то думали, ты вечером нарушишь наконец свой «режим» и как следует напьешься, – попытался подначить его Пит. – И проспишь всё на свете.
– Хотел – не получилось, – поморщился Хеймитч. – Как будто совершенно отвык от алкоголя за несколько месяцев трезвой жизни. Так чего вам не спится? По-прежнему кошмары?
– Мне страшно, – призналась Китнисс, наконец поворачиваясь к нему. До этого они разговаривали с Хеймитчем, по-прежнему уставившись в окно.
Хеймитч удивленно приподнял бровь.
– Да, мне тоже, знаешь ли, как-то не по себе, – поддержал Пит. – Ведь все ожидали совсем другого.
– Кто «все»?
– Капитолий. Власти. Они не просто так готовили на арену именно нас. Им были нужны мы, а не какие-то добровольцы. Мы спутали им все планы. Что ждёт нас после этого в Капитолии? Неужто радушный приём с цветами и фанфарами?
– Именно так, – невозмутимо ответил Хеймитч.
– Хеймитч, ты серьезно? – поинтересовалась Китнисс. – Ну хорошо, предположим, Сноу и его людям смогли заморочить голову заклятием, и они поверили в то, что всё идет так, как надо. Но как быть с остальными-то капитолийцами? Они-то ждали на арене именно нас с Питом!
– По последним данным, которые мне удалось получить вчера от Плутарха, в Капитолии все несказанно рады тому, что их любимая Китнисс избежала арены. Ты же успела стать их кумиром после Тура Победителей, помнишь? Они носят украшения с сойкой-пересмешницей и вешают над кроватями твои фотографии. Так что теперь они поют дифирамбы храбрым добровольцам, которые вызвались спасти жизнь Китнисс Эвердин.
Пит и Китнисс переглянулись. Оба почувствовали, как сковывавшая их обоих железная рука страха слегка ослабла. О том, что капитолийцам тоже могли не нравиться условия Квартальной Бойни, они не думали. Они привыкли, что в столице рукоплескали всему, что бы ни придумали власти, лишь бы это было зрелищно.
– И кстати, насчет Сноу и его людей. Я вам этого не говорил, но у Сноу нет никаких людей. Он всегда предпочитал действовать в одиночку, и это его слабая сторона. На данный момент единственный человек, которому хоть сколько-нибудь доверяет Сноу, – это Плутарх Хевенсби.
Рон и Гермиона проснулись, когда поезд уже подъезжал к Капитолию. Проворочавшись полночи без сна, они забылись лишь под утро, а Питу и Китнисс не хотелось их будить раньше времени – уж кому как не им было знать, сколь дорогим удовольствием становится сон на Голодных Играх.
– Сейчас нас повезут в Тренировочный центр, – принялся инструктировать Рона и Гермиону Пит, пытаясь потихоньку вжиться в роль ментора. Это было не то, чтобы очень сложно, но слишком непривычно. – Там вам сначала придется пережить несколько экзекуций по изменению внешности...
– ...Пит имеет ввиду, что вам сделают макияж, маникюр, оденут в красивую одежду – вы же должны выглядеть празднично на церемонии открытия Голодных Игр, – закончила за Пита Китнисс.

***
– Китнисс! – Флавий, Вения и Октавия были первыми, кого увидели Пит и Китнисс, переступив порог Тренировочного центра. Стилисты спешили к ним со всех ног, стремясь обнять и расцеловать своих любимцев.
– Вения, постой! – воскликнула Китнисс, тщетно пытаясь отстраниться от сжавшей ее в объятиях женщины в небесно-голубом парике. – Вения, ты всё перепутала! Трибуты в этом году не мы, а они, – она указала на застывших позади них Гермиону и Рона. – Встречать нужно не нас, а их! Мы всего лишь менторы. Познакомьтесь – это Гермиона Трэверс и Рональд Брэдфилд.
Теперь взгляды троих капитолийских стилистов были наконец обращены на трибутов, и Пит с Китнисс поспешно отошли в сторону. Им было слегка не по себе от такого чересчур радушного приёма. Они огляделись по сторонам в поисках Хеймитча, но он куда-то исчез после того, как они вошли в Тренировочный Центр.
– Так это вы добровольцы, спасители Пита и Китнисс! – верещали тем временем наперебой Октавия, Флавий и Вения. – Вы пожертвовали собой ради того, чтобы влюблённые из Дистрикта номер Двенадцать жили! Как это романтично! Вы стали настоящими героями, еще не попав на арену! В Капитолии только и разговоров, что о добровольцах из Двенадцатого!
Гермиона заставляла себя улыбаться, покорно принимая объятия стилистов, а Рон просто застыл на месте, не очень понимая, что нужно делать. Он никогда раньше не встречал таких странных людей, хотя в их времена в Косом переулке кто только ни собирался.
Пит и Китнисс внимательно наблюдали за стилистами. С каждым восторженным словом, вылетавшим из уст Октавии, у них постепенно отлегало от сердца. Похоже, Хеймитч сказал правду – в Капитолии были только рады тому, что на арену отправятся не они с Питом. Куда он только подевался, этот Хеймитч? Они же договорились держаться вместе, чтобы он в случае чего помог им с менторством.
– Ну, что я говорил? – послышался сзади вкрадчивый голос. Хеймитч появился, как всегда, тихо и внезапно.
– Хеймитч! – Китнисс и Пит вздрогнули от неожиданности. – Где ты был?
– Разведывал обстановку, – пожал плечами Хеймитч. – На данный момент всё идёт по плану.

***
– Впервые вижу такое количество взрослых магов, не владеющих волшебными палочками, – тихонько произнес Рон. – Честно говоря, выглядит просто отвратительно.
– Да уж, – Джинни аж передёрнуло.
Гарри, Рон, Гермиона и Джинни притаились в углу зала для тренировок, наблюдая оттуда за остальными трибутами. В тот момент парень из Первого дистрикта – Блеск, как запомнили друзья из того, что рассказывал Хеймитч – метал копья в специально приготовленные для тренировок движущиеся манекены. Делал он это с удивительной точностью и ни разу не промахнулся, несмотря на то, что манекены нападали хаотично со всех сторон. После уничтожения одного количество противников не уменьшалось, их становилось наоборот только больше, и двигались они быстрее. Но Блеск, казалось, даже не устал – он методично поражал цели одну за другой. Ни один маггл никогда в жизни не смог бы такого повторить, сколько бы ни тренировался.
К тому времени четверо друзей провели в Капитолии два дня и уже успели более-менее освоиться. На первой же тренировке они, как велел Хеймитч, «стали союзниками» и принялись наблюдать за другими трибутами. С остальными они, опять же по настоянию менторов, старались держать дистанцию.
До той поры Гарри, Рон, Гермиона и Джинни повидали немало магических дуэлей. Некоторые волшебники сражались по всем правилам, не позволяя себе нарушать дуэльного этикета. Иные, наоборот, дрались грязно и бесчестно. Но никогда еще четверым друзьям не доводилось наблюдать за магами, всерьез дерущимися с помощью маггловского оружия. Рон вспомнил, что когда он был маленьким, его братья Фред и Джордж раздобыли где-то настоящий боевой маггловский пистолет. С каким восхищением они тогда его изучали. Правда, потом, заигравшись в гангстеров, Джордж случайно прострелил Фреду плечо. Молли, ругаясь на чем свет стоит, обработала рану заживляющим зельем, а пистолет изъял у братьев отец. Но это была не более, чем игра, детская забава. О том, какой вред может причинить маггловское оружие, если волшебник вздумает применить его по-настоящему, никто из друзей никогда не задумывался. И вот теперь им довелось наблюдать это страшное зрелище воочию.
Впрочем, среди трибутов были и те, кто предпочитал более мирные занятия, такие, как плетение рыболовных сеток или высекание огня.
– Я заметила кое-что любопытное, – тихо произнесла Гермиона. – Каждый маг при рождении наделяется какой-нибудь способностью. Вы ведь наверняка помните, что у любого первокурсника Хогвартса, еще не изучавшего основы колдовства, можно было найти нечто такое, что он делал лучше других, верно? В обычном случае, когда волшебника учат пользоваться палочкой и направлять энергию по назначению, эта способность, хоть и выделяется среди других, но не становится основой всей жизни. А если не дать человеку как следует использовать магию, то с годами вся энергия будет целиком направлена на одну эту способность. Возможно, он, – она кивнула на Блеска, который все еще продолжал сражаться с манекенами, – умел бы забрасывать квоффл в кольцо с пятидесяти метров и стал бы отличным охотником, если бы учился в Хогвартсе.
К Блеску, который дрался в одиночку уже сразу против восьмерых противников, присоединилась хорошенькая белокурая девушка и принялась помогать ему, хладнокровно меча в манекены ножи.
– Как бы оно ни было, зрелище тошнотворное, – скривился Гарри. – И как они могут наслаждаться таким по телевизору?
– Судя по тому, что вчера со мной и Гарри сотворили стилисты, со вкусом у них тут вообще плоховато, – вставила Джинни, чтобы немного сменить тему. Вид волшебников с маггловским оружием действовал на друзей угнетающе. – Да еще эти ужасные примитивные приспособления. Откуда они их только взяли? Этот, как они его называют, «воск» для того, чтобы удалить лишние волосы – просто какое-то извращение. Существует же простенькое заклинание, с которым справится любая третьекурсница, не говоря уж о зельях.
Накануне им всем довелось пережить церемонию открытия Семьдесят Пятых Голодных Игр. Как ни странно, она прошла не так ужасно, как им рисовалось в начале. Самым противным из всего этого шоу оказался фальшиво-слащавый голос ведущего Цезаря Фликермана, который звучал буквально отовсюду.
– Воск – маггловская штука, – со знанием дела ответила Гермиона. – Когда мы жили в Лондоне, я один раз ради интереса заглянула в маггловский «салон красоты». Поверь, это было еще более отвратительно, чем то, что они проделывают с трибутами здесь. Ничего общего с залом мадам Эжени, что работал у нас в Косом переулке.
– Ваш Цинна еще ничего, – покачала головой Джинни. – Ваши вчерашние костюмы мне даже понравились. Чего о наших с Гарри сказать было трудно – нас обрядили в туники из каких-то дурацких листиков, которые распускались и шелестели, если поднять руки вверх. Я себя чувствовала во всем этом как молодой гиппогриф в зелёных перьях, честное слово.
Поскольку все в Капитолии называли Гермиону и Рона не иначе как «спасители влюблённых из дистрикта Двенадцать», Цинна, не долго думая, облачил их в формы спасателей, которые спускаются в шахты, чтобы вызволять людей из-под завалов в случае обрушения.
– Да, мне Цинна тоже очень понравился, – призналась Гермиона. – Как-то он здорово отличается от всего этого сброда в блестках и перьях... Ой, – она резко обернулась, почувствовав на себе чей-то взгляд. Двое трибутов из Пятого дистрикта явно уже не первую минуту внимательно наблюдали за увлеченной беседой друзей. Правда, смотрелись они вполне дружелюбно. – Слушайте, пойдемте что ли тоже чем-нибудь займемся. А то мы, кажется, начинаем привлекать внимание, сидя тут в углу и ничего не делая, – прошептала Гермиона.

***
– Ну как впечатления? – поинтересовалась Китнисс у Рона и Гермионы, когда второй день в Тренировочном центре подошел к концу. Поскольку заходить на чужие этажи трибутам воспрещалось, то с Джинни и Гарри они могли видеться лишь на тренировках, а всё остальное время каждый был вынужден проводить со своими менторами.
– Честно говоря, так себе, – ответила Гермиона. – Вчерашнее открытие хоть и было похоже на помесь цирка с зоопарком, все же вызывало более положительные эмоции, чем то, что творится в тренировочном зале.
– Ничего, это ненадолго, – утешил их Хеймитч. – Никто, кстати, не желает пересмотреть вчерашнюю церемонию открытия?
По виду Рона и Гермионы было заметно, что они не в восторге от перспективы лицезреть самих себя среди этого пестрого сборища любителей остросюжетных шоу. Хеймитч, тем не менее, не спрашивая, включил телевизор. Четверо друзей с кислыми минами уставились в экран, желая только, чтобы запись поскорее кончилась.
– Постой-ка! – воскликнула Гермиона, когда перед зрителями возник президент Сноу, произносивший традиционную речь с балкона своего дворца. – Хеймитч, приблизь, пожалуйста, насколько сможешь. Мне нужно видеть его лицо крупным планом.
Хеймитч молча повиновался, сразу сообразив, чего она хочет. Гермиона очень внимательно всматривалась в изображение Сноу и следила за движением каждого мускула на его лице в то время, как он произносил речь. Когда он закончил, и на экране вновь появилась сцена, Гермиона покачала головой.
– Он сопротивляется, – сказала Гермиона. Рон кивнул в знак согласия. – Заклятие Забвения наложено очень плохо. Прости, Хеймитч, это действительно так, и это может быть опасным. Сноу не верит в то, что говорит. Он произносит слова, а сам понимает, что происходит что-то не то. При правильно наложенном заклятии такого быть не должно. Пока все идет нормально, но если произойдет нечто непредвиденное, то чары могут внезапно спасть.
– Плутарх в курсе, – угрюмо отозвался Хеймитч. – Но лучше у него не получилось. С другой стороны, что могло быть более непредвиденным для Сноу, чем то, что Китнисс так и не попала в число трибутов? Этот удар заклятие выдержало, а значит, выдержит и другие.

***
– Скучаешь, красотка? – раздался над ухом вкрадчивый голос. За несколько дней, проведенных в окружении капитолийцев, Гермиона уже начала привыкать к их нравам и даже почти не смутилась. Голос она сразу узнала – он принадлежал Финнику Одейру из дистрикта Четыре. Не запомнить этого парня было трудно – внешне он выгодно выделялся на фоне других, да к тому же всегда стремился быть в центре внимания.
– Да не то чтобы, – отозвалась Гермиона, едва повернув голову.
– Где же твои друзья? Ой, то есть я хотел сказать «союзники». На Голодных Играх же не бывает друзей, верно? Только союзники, – все это время Финник обворожительно улыбался, явно ожидая того же от Гермионы, но она не стремилась поддержать разговор, ограничившись лишь скромным кивком. Хеймитч разделил всех трибутов Квартальной Бойни на две категории: тех, кому можно доверять и тех, от кого лучше держаться подальше. Одейр попал в число первых. Хеймитч говорил, что тот ненавидит Сноу и с удовольствием сделает всё, чтобы с ним разделаться, но Гермиона не спешила идти с Финником на контакт. Все дни в Тренировочном Центре четверо друзей держались вместе, не ища себе союзников среди других трибутов, и им хотелось, чтобы так всё и осталось хотя бы до начала Игр. Да и в тот момент Гермиона меньше всего была расположена к беседам с потенциальными союзниками. Закончившееся недавно финальное интервью с трибутами отняло у нее немало моральных сил – приходилось следить за каждым своим словом, чтобы не сказать что-то не то и ненароком не выдать себя. Но все прошло гладко: Цезарь Фликерман расспрашивал ее, в основном, о том, каково это – стать «добровольцем ради того, чтобы любовь жила», имея ввиду любовь между Китнисс и Питом, разумеется.
Рон отправился на интервью последним, и теперь Гермиона коротала время в одиночестве у лифтов, дожидаясь его. Из зала, где Цезарь задавал вопросы, то и дело слышались взрывы аплодисментов.
– А ты вполне могла бы стать второй Китнисс, – не унимался Финник. – Я видел, как ты стреляла из арбалета на тренировке, очень даже на уровне! Жаль только, в тебе не хватает ее огня, – последнее слово он произнес вкрадчивым шепотом. – Или я ошибаюсь?
В тот момент Гермиона заметила вышедшего из зала Рона и радостно замахала ему рукой. Финник пожал плечами и шагнул в очень кстати подъехавший лифт, подмигнув Гермионе на прощание.
– Удачи на Играх, красотка, – произнес он прежде, чем двери успели сомкнуться.
– Чего он хотел? – поинтересовался Рон. – Набивался в союзники?
– Да нет, по-моему, просто жаждал поболтать, – ответила Гермиона. – Но я что-то не очень расположена сейчас, так что у него и этого не вышло.
Вечером того же дня Рон и Гермиона сидели, тесно прижавшись друг к другу, на диване в гостиной и, чтобы хоть как-то отвлечь себя от тяжелых мыслей, пересматривали интервью с трибутами. В тот момент, когда Джинни ответив на последний вопрос Цезаря, под шум аплодисментов удалилась со сцены, в комнату вошел Хеймитч и попросил отдать ему волшебные палочки. Друзья знали, что рано или поздно настанет тот миг, когда им придется, пусть на время, но расстаться с палочками. Именно этого они боялись больше всего на свете, куда больше, чем выхода на арену. Маг без палочки чувствует себя уязвимым, а в текущих условиях это было особенно страшно. Рон и Гермиона повиновались с большой неохотой.
– Завтра рано утром вы получите их обратно, – заверил Хеймитч. – Не беспокойтесь, все это время они будут в надежных руках. Вы ведь доверяете Цинне? А сейчас вам нужно как следует выспаться. Плутарх велел дать вам по глотку вот этого, – он извлек из кармана маленький флакончик, наполненный темно-бордовой жидкостью, в которой друзья без труда узнали Умиротворяющий бальзам.