моей дырявой памяти.
Я – это рана, которая никак не может зажить. Я не функционирую должным образом. Вся моя личностью построена на шаблонах, которые больше не работают. Я не помню своего лица. Я пишу, чтобы мне стало легче. Я пишу, чтобы не забывать.
***
Ты говорила: о чем тут речь, я никогда не злилась.
Незачем, некогда, да и как я могла
У меня было такое хорошее детство
Теплое, как солнце, сочное, как персиковая мякоть.
Даже не так, только детство и было хорошим
Остальное - смазанная картинка.
Словно начать шедевр масляными красками, отвлечься, махнуть рукавом и стереть все к чертям собачьим.
С кем не бывает.
Сделай вид, что так и надо, это – импрессионизм, твоя изюминка, а не чужая халатность и нежелание брать ответственность на себя.
Ты говорила: у них были свои причины. Тяжёлое детство, плохой день, нужное подчеркнуть. Злиться глупо. Я и не злюсь. Я почти идеальна. Православие и высокие моральные ценности. Я пойму и прощу, и, скорее всего, буду гореть в аду. Прямо как в том сне: со снятой кожей и мясом с костей, с болью и стыдом за каждый прожитый миг
Ты говорила, театрально махнув рукой: да ладно уж.
У других было так же.
Ты только недавно поняла, что не у всех.
Да, ты не злишься, но могла бы. Посмотри на себя. На то, что осталось.
Все твои автопортреты – это монстры с шипастой спиной, с когтистыми лапами и безразличием под отсутствием век.
Туман сжирает твои дни. Он всегда приходит незаметно: далёкая дымка, марево над поверхностью воды, которое становится костью поперек горла. Мысли превращаются в кашу, в обрывки облаков, короткие и неоконченные, они заполняют голову словно вата игрушечную плоть.
Боже, думаешь ты, протяни мне ладонь, я больше не вынесу. А после отдергиваешь сама себя. Говоришь, стыдясь минутной слабости: я справлюсь сама. И сжимаешь зубы, и идёшь дальше.
И все равно в конце проигрываешь.